Ревизор: возвращение в СССР 55

– Правильно, правильно, – охотно согласился охранник, с которым в этот момент мы беседовали.
Я начал с кошелька, достав его из кармана и переложив в портфель, а потом начал аккуратно все свои корочки, одну за другой, неспешно в портфель перекладывать: и журналистскую, и кремлёвскую, и горисполкомовскую. И у охранника, и у профорга глаза на лоб полезли – на что я и рассчитывал. Что там внутри за должности, конечно, было не понять, но ясно было, что у обычного лектора от общества «Знания», да еще и в моем возрасте, столько серьезных документов быть с собой не должно…
  
Не люблю, знаете ли, когда меня обыскивают, – тем более, исходя из того, что это меня сюда позвали, а я не сам сюда рвался. Им, в конце концов, лектор понадобился, так же ведь? 
В любом случае, с учетом принятых мной мер, думаю, даже если обыск на обратном пути все же состоится, то все будут вести себя максимально вежливо.
В кошельке, у меня, конечно, пару сотен рублей лежало на всякий случай разными купюрами, но по этому поводу я не переживал вообще. Это СССР все же, не посмеют охранники деньги из моего кошелька тянуть. Тем более после того, как все мои корочки увидели… Вот глянуть что за должности в них внутри, заглянув в портфель, вполне могут. А я и не против, я только «за»…
Полностью с пустыми карманами я пошёл вперёд в направлении, указанном мне профоргом. Тот почему‑то решил задержаться… И я даже, кажется, догадывался почему…
Немного погодя я, слегка повернув назад голову, увидел, что он стоит около того самого охранника и трясёт в его адрес кулаком. Сразу же понятно, для чего: мол, смотри мне, чтобы на обратном пути ни в коем разе не вызвал недовольство нашего докладчика своими обысками!
Впрочем, он тут же меня торопливо догнал.
Не знаю, куда профорг собирался меня вести до того, как мои корочки увидел, но сейчас он повёл меня сразу к директору. 
Эх, без бумажки ты букашка. А с бумажкой – человек, – совершенно правильно говорится.
Несмотря на жёсткую систему охраны, видимую глазу, трудно мне было поверить, что с этого предприятия ничего не воруют. Народ же у нас сообразительный. А так ли уж тяжело вынести, к примеру, граммов пять золота или серебра? Что‑то да наши умельцы наверняка придумают.
В приёмной директора очень вежливо профорг попросил меня немножко подождать, а сам заскочил к нему. Видимо, докладывать про мои многочисленные корочки, – подумал я, улыбнувшись.
Ждать долго в приёмной не пришлось. Буквально через минуту дверь отворилась, и, когда я по приглашению профорга проходил внутрь, директор встречал меня рукопожатием чуть ли не прямо у двери. Пропустив меня внутрь, он тут же отдал распоряжение секретарше принести нам кофе и коробку зефира.
Эх, зефир он зря поставил... Уж больно я советских стоматологов боюсь… А кто их не боится из тех, кто в СССР жил? Так что вполне можно быть суровым мужиком, но при этом разумно делать все, чтобы в кабинет стоматолога не попадать…
Семен Мефодьевич выглядел очень энергичным и компетентным человеком. Ну или я это вообразил, потому что он внешне очень похож на Шанцева оказался. Увидь я его где-нибудь в толпе на расстоянии метров в двадцать, вполне мог бы и обознаться. Это нормально, если человек похож на кого-то, кому мы симпатизируем, что мы тут же это позитивное отношение и на него распространяем… 
Мефодьевич… Так-то я трудно имена и отчества запоминаю, но с ним полегче будет, редкое у него отчество. Как у братьев Соломиных, кстати говоря…
Ради интереса задал пару наводящих вопросов об объёмах производства этого предприятия директору. Вряд ли их на каждом углу развешивают, учитывая специфику деятельности завода. Семен Мефодьевич охотно отвечал, ловко фигурируя тоннами золота и платины, и десятками тонн серебра годовой продукции. Также похвастался тем, что план они регулярно перевыполняют.
Он даже в порыве энтузиазма и законной гордости за свое предприятие провёл меня к шкафу со стеклянными дверцами и начал показывать различные награды, что предприятие получило в последние годы.
Кофе оказался по-настоящему хороший, как я и надеялся. А вот от зефира удалось отказаться, уж очень увлеченно директор на мои вопросы отвечал.
А затем, когда пришло время проводить лекцию, Семен Мефодьевич вместе с профоргом со мной в зал отправился.
Лекцию мы сегодня посвятили круглой годовщине с момента создания Советского Союза. 
Никакой путаницы. Естественно, я прекрасно знал, что Советский Союз был создан 30 декабря 1922 года. Так что круглая годовщина состоялась больше чем год назад.
Но дело в том, что сейчас как раз члены Политбюро ездили по всей стране и вручали республикам ордена Дружбы народов – как раз в честь круглой годовщины СССР.
Не знаю, честно говоря, почему они раньше не вручили, а больше года ждали, чтобы этим заняться… Но всё это тоже входило в состав моей темы.
Как‑то символично вышло: я написал для Андропова доклад по тому, как СССР распадётся в случае, если работу с идеологией поставят впереди телеги с экономическими реформами, или одновременно с экономическими реформами затеют проводить. А тут как раз у меня лекция по такой символичной дате, и по советскому интернационализму, в знак которого и вручают как раз все эти ордена Дружбы союзным республикам.
Представил, как вытянулись бы лица всех, если бы я начал озвучивать пункт по пунктам свой доклад для председателя КГБ. И в какой момент директор бы осмелился остановить меня, несмотря на то, что узнал от профорга о занимаемых мной позициях, и вызвать санитаров.
Но нет, в такие ненормальные игры я играть точно не буду. Я не из тех людей, которые от скуки, когда всё у них хорошо, начинают сами самоотверженно создавать себе трудности на пустом месте. Как те же самые звёзды кино и эстрады, которые на пике своей славы вдруг начинают злоупотреблять алкоголем или, что ещё хуже, наркотиками. 
Казалось бы, вот чего тебе не хватает в жизни? Миллионы, а иногда и десятки миллионов людей тебя обожают, приходят на твои концерты или ходят на твои фильмы. Что тебя заставляет всё портить, да ещё и рисковать тем, что после очередного злоупотребления алкоголем или наркотиками ты просто‑напросто копыта откинешь?
Как‑то ещё можно понять обычного человека, у которого, к примеру, было тяжёлое детство, а потом не нашлось никого, кто бы смысл жизни объяснил. Вот он и начинает, подражая, к примеру, своему бате‑алкоголику, делать в точности то же самое, что от него видел. Ну или товарищей таких умудрился завести, которые вслед за собой его в бездну тащат – просто потому, что разницы никогда не видел.
А вот зачем этим всем заниматься полностью успешному человеку – вообще не представляю.
Прям хоть, что ли, попытаться в спецхране найти одну из книг Эрика Берна… Может быть, он как‑то это смог объяснить? Давно я его читал и акцент на спивающихся знаменитостях не делал, так что уже и не помню, что по этому поводу он думал...
Но нет, лучше свободное время, когда появится, семье посвящу…
Выступил я, конечно, хорошо. СССР я люблю, причём не нарочито, а по‑настоящему, вспоминая с грустью весь тот кошмар, что наступит в девяностых на его развалинах. И люди это чувствуют, когда я выступаю.
Да и замучили всех уже абсолютно неподготовленные ораторы, которые, запинаясь, читают что‑то по бумажке, да ещё и бумажки периодически между собой путают. А тут – живое выступление без всяких заготовок, с горящими глазами, с кучей аргументов, почему создание СССР пятьдесят с лишним лет назад было очень хорошей идеей и как именно нам нужно беречь все те социальные завоевания, которые в нём имеются.
  
Так что, как обычно, когда я освещал подобного рода темы, успех мне был полностью гарантирован.
Ну а дальше, конечно, директор меня к себе в кабинет снова потащил, да ещё и замдиректора откуда‑то нашёл и главного инженера. Профорг, само собой, до кучи с нами пошёл.
Я, честно говоря, и не думал сопротивляться. Предприятие же интереснейшее, и явно мне далеко не всё рассказали за те пятнадцать минут, что у нас были до начала моей лекции.