Казачонок 1861. Том 7 (СИ)
Выходило, что в этот день мне исполнилось четырнадцать. Про прошлую жизнь можно было и не вспоминать, а вот здесь и сейчас — это был мой первый день рождения в новой жизни. Оттого и нахлынуло.
Здесь к дню рождения относились проще. Именины почитали куда важней. День рождения не забывали, конечно, но и праздника из него не делали. И все же мне вдруг захотелось хоть как-то этот его отметить.
Потому я еще до полудня сказал нашим девчатам, чтобы вечером приготовили на всех побольше да повкуснее. Людей после работы все равно кормить надо, а уж по какой причине стол выйдет богаче обычного, это я пока оставил при себе.
Тот день, как назло, выдался еще и шибко тяжелый. К вечеру я так наползался по крыше, что едва с ног не валился. Молодое тело, правда, выручало. Не пришло еще мое время на радикулит жаловаться.
К вечеру все мы были пыльные, потные, измазанные в глине. Обмывались прямо из бочки, поплескались вдоволь.
Потом уселись за стол под навес возле нашей стряпки. На нем появился большой чугун саломахи (каши) с мясом, хлеб, лук, огурцы, домашний сыр, кувшины с прохладным узваром. Еще Сидор, по моей просьбе принес большой кувшин охлажденного на леднике легкого домашнего вина.
Ели молча, с аппетитом. После такой работы проголодались все изрядно. Видно было, что и харч людям по душе. Тут же были и мои казачата, помогавшие нам во второй половине дня после занятий с Березиным.
Проня, уминая кашу, хмыкнул:
— Это ты, Гриша, сегодня шибко расщедрился.
— Можно иногда и тебя побаловать, Проня. А то ежели работник голодный, так у меня и конюшня долго не простоит, — усмехнулся я.
Ванька наелся до отвала и несколько раз бегал проверять Кузьку. Машка ходила за ним хвостиком. На пару они стали таскать жеребенку остатки со стола.
— Ванька! — Сердито окрикнул его дед, — лошадь тебе не свинья, чтобы остатки подъедать. Коли угостить хочешь, то сухарик возьми, морковку или яблоко, в вот это мне брось, а не то выпорю! — Погрозил он мальцу кулаком.
Когда работники поели, я посидел немного, попил узвару, а потом как бы между делом сказал:
— Я, к слову, нынче на год старше стал.
Мирон посмотрел на меня.
— Это какой же?
— Четырнадцатый.
Проня аж ложку опустил.
— Вона оно что. А молчал-то чего, хитрец?
Я пожал плечами.
— А чего тут говорить? У нас, чай, именины празднуют, просто вспомнилось.
— Это верно, — кивнул дед. — Именины важнее. Но и за здоровье внука можно кружку вина поднять. Сидор, плесни чутка.
— За Гришку, стало быть, — сказал Мирон, потянувшись к кувшину. — Чтоб не дурил и голову свою берег. Светлая она у него, да только дурная порой.
— И чтобы кормил так почаще. Я согласный хоть каждый день, — тут же влез Проня.
— Тогда, Проша, ты и на коня через седмицу не залезешь, — хохотнул я.
Казаки выпили немного вина, мы с парнями узвару. Мои пацаны переглядывались и ухмылялись, видать, прикидывали, кто кого старше и на сколько, тихо перешептываясь между собой.
А мне вспомнился совсем другой стол, тоже 10 июня, из моей прошлой жизни. Мать помню в этот день с самого утра хлопотала на кухне, а потом накрывала в беседке.
Собирались мои друзья, дарили незатейливые подарки. Стол никогда не отличался чем-то особенным, все было по-простому, по-деревенски. Но вот торт мама всегда в этот день старалась приготовить.
Это был мой любимый мамин торт с заварным кремом. Я и сейчас словно увидел его перед собой. Чуть неровный, коржи для него она делала сама в духовке, потом их пропитывала кремом, а иногда терла сверху шоколад. Помню, что я тогда всякий раз ждал именно его и пытался залезть пальцем в кастрюлю с кремом, чтобы пробу снять, за что бывало и ложкой по лбу отхватывал.
Все бы сейчас, наверное, отдал за один кусок маминого торта.
Странно устроена память человека. Из целой жизни порой запениваются вот именно такие моменты, не война, не звания, не ранение, а вкус маминого торта с заварным кремом.
Лет до двадцати день рождения был для меня чем-то особенным. Потом стал просто отметкой. Еще год, еще одна зарубка. Когда в отставку ушел вовсе перестал праздновать этот день, так уж вышло.
Теперь же я сидел за столом в теле четырнадцатилетнего пацана. С руками, с ногами, с силой, которой еще хватит на многое.
Оставалось только поблагодарить Господа за этот второй шанс.
* * *Новая конюшня заняла во дворе почетное место. Оставались работы по сенному сараю, в котором и для кормов лари будут стоять. Решили поставить его примерно три на три сажени. Мирон меня отправил заниматься своими делами, сказав, что с Сидором управятся. Этому признаться я был рад.
У моих казачат появился график, по которому они обихаживали лошадей. Тренировки шли своим чередом, мы с Яковом постепенно наращивали нагрузки, и, по его словам, шло это мальчишкам на пользу. Сам я на этом педагогическом поприще тоже выматывался не слабо.
Погода стояла как раз такая, что пора было гнать лошадей на выпас. Возле станицы трава хороша только поначалу. Потом ее быстро вытаптывают, объедают, ведь скотины кругом хватает.
Так что летом табуны отводят подальше, к воде, где и корма вдоволь, и простора больше.
Я решил, что и нам пора. Заодно и себе устрою небольшой роздых от всей этой суеты. Карачаевки наши к конюшне уже привыкли, денники обжили, но на воле животине тоже бывать надо. Да и мне хотелось поглядеть, как они станут держаться на свободном выпасе.
С собой взял Васятку. Остальные оставались заниматься с Яковом по обычному распорядку. У того нынче по плану была рукопашка и скрытное передвижение. Васятка же за последнюю седмицу вымотался заметно. Я это видел, потому и решил, что такой роздых ему только на пользу.
Ванюшка, как узнал, что я погоню табун, тут же ко мне прилип, вместе с Машкой, само собой.
— Гриш, а я с вами! — выпалил он, едва я вышел во двор. — Ну пожалуйста! Кузька же пойдет.
— Нет.
— Почему это нет? — надулся он. — Я мешаться не буду. Помощником стану.
— Потому, Ваня, что это тебе не прогулка. Ночевать в степи придется, а глядеть за тобой у меня времени не будет. Подрастешь чутка, вот тогда и возьму.
— Так я ж не маленький, — насупился тот.
Но тут я уперся. По правде, мне просто хотелось отдохнуть, а не нянчиться в степи с этим прохвостом.
— Вернемся, про все расскажу, как там было, — сказал я уже мягче. — И Кузьку твоего привезу целого, не боись. А там, глядишь, в следующий раз и тебя возьмем.
Ванюшка повздыхал, пошмыгал носом, но дальше спорить не стал.
Мы с Васяткой оседлали любимых лошадок — я Звездочку, а он Муху, из новых, но чуть постарше прочих трехлеток и посообразительнее. Верхом поехали на них, а остальной табунок погнали перед собой. Взяли с собой все нужное в дорогу, да и теплые вещи прихватили: к ночи в предгорьях зябко бывает.
Солнце грело. Поначалу двигались знакомой, наезженной дорогой, а через несколько часов выбрались к пойме небольшой речушки, что где-то ниже впадала в Терек.
Место мне понравилось сразу. Луг широкий, трава высокая, вода рядом, а по краям ивняк.
Лошади, почуяв волю, сперва повели себя как дети, которых выпустили из тесной горницы на улицу. Одна сразу рванула к воде, две другие помчались за ней. Рыжая молодка шарахнулась от вспорхнувшей из камыша птицы так, будто по ней из ружья пальнули.
— Вот тебе и боевая кобыла, — пробормотал я. — Учить вас еще да учить…
До вечера, впрочем, все было спокойно. Табун растянулся по лугу, мы не зевали и возвращали поближе самых упрямых, что норовили уйти к ивняку. Кузька сперва держался возле матери, потом осмелел и начал нарезать круги.
Хан почти не показывался. Кружил где-то над нами, временами вовсе пропадая из виду. Даже положенной пайки мяса сегодня не просил. Видать, уже кого-то схарчил и теперь просто наслаждался погодой, заодно патрулируя окрестности.
К вечеру я свел лошадей поближе, туда, где трава еще не была вытоптана, и чтобы со стоянки их хорошо видно было.