Измена. Ты больше не моя (СИ)

Это так странно.
Каждый раз, когда у меня звонит телефон, я ловлю себя на мысли — а не лечащий ли это врач моей мамы? Ведь рано или поздно такой звонок случится.
Однажды мне позвонят и скажут, что все… и я поеду. Забирать маму.
Но каждый раз, когда я вижу на экране телефона незнакомый номер, номер девчонок из цветочного или номер Миши, я выдыхаю.
А потом задумываюсь, не малодушно ли это. Ну вот она есть рядом, моя мама. Хотя сложно сказать, что она действительно есть. Нет там больше мамы. Осталась оболочка, тело. Возможно, внутри, без малейшей возможности произнести хоть слово, мама мучается.
  
И хочет избавиться от этих мук. Уйти в мир, где все хорошо, где нет боли. Где папа молодой, вечно улыбающийся и повторяющий ей каждый день слова о любви. Где бабуля. Обнимет ее, прижмет к себе. Пригладит непослушные кудряшки.
— Мам, я хочу сказать тебе праву, — слезы текут по щекам и капают на толстые нити вязаного кардигана. — Я ушла от Миши. Не получилось у нас с ним, мам. Так бывает. Люди сходятся, расходятся. И с ребенком не вышло ничего.
Облизываю соленые губы, выдыхаю, когда болючий спазм стягивает грудь.
— Я сняла квартиру. Она небольшая, но уютная. Мне хорошо в ней. Один раз соседи шумели, но после этого настала тишина. Поначалу одной было страшно, а потом я привыкла. Хожу на работу. Решила как-то приготовить пирожки с картошкой по рецепту бабули, но получились кирпичи, — смеюсь сквозь слезы. — Миша давился, но ел. Говорил, что не пробовал ничего вкуснее. Врал, конечно… твои и бабулины куда лучше. Я познакомилась с соседкой с первого этажа. Прелестная дама. У нее маленькая собачонка, которую она таскает вечно с собой. Ее зовут Матильда. Собаку, в смысле, а не соседку. Елена Витольдовна говорит, что это болонка, но, как по мне, дворняга обычная. Но кто я такая, чтобы спорить? Вот думаю теперь — может, тоже собаку завести? Или кошку?
Все лицо мокрое, обтираюсь широкой футболкой, потому что такими темпами подо мной соберется лужа.
— Еще я решила пойти на курсы вождения. Я же теперь самостоятельная, — сглатываю. — Так что, мамуль… ты не переживай за меня. Я смогу. Я все смогу. И постоять за себя, и принимать решения. Быть одной не страшно. Страшно, когда вокруг тебя куча людей, а обнять некому. Рассказать о своей боли некому. А я… я переживу все невзгоды и обязательно стану счастливой. Найду мужчину, который полюбит меня и будет мне верен. Рожу ему ребенка. Одного или с десяток, тут уж как получится. Так что, мамочка… не волнуйся за меня. И знай, что я очень тебя люблю. Ты самая лучшая мама на свете! Я всегда буду помнить твои руки и тепло. Твою поддержку, то, как ты болела за меня. Ты всегда верила в меня. И я обещаю: не подведу тебя. Я стану счастливой, мама.
Целую мамину холодную ладошку. Сижу рядом с ней под писк датчиков. Ухожу не сразу, чего жду, сама не знаю.
Сил идти домой нет, поэтому я выхожу на улицу и устраиваюсь на лавочке перед онкоцентром.
Рядом со мной кто-то садится.
— Чего воешь? — спрашивает женщина лет пятидесяти. — Из твоих там кто-то? Или ты сама… того?
— Мама там.
— А я вот на проверку пришла. Ремиссия у меня. А так рак груди был. Спасли.
— Это здорово. Рада за вас, — говорю искренне.
— Знаешь, через что прошла? Вспомнить страшно. Даже в село одно на край света ездила. К знахарке. Бабка Прасковья. Она помогла. Может, и матери твоей съездить? Целительница сильная. Вот сейчас тебе рассказываю, вспоминаю, а у самой мурашки по коже.
— Маме поздно уже…
— Да? Как жаль, деточка… как жаль…
Женщина достает из сумочки стопку с бумагами, перебирает их и отрывает кусочек, чиркает на нем что-то.
— Вот, держи, это адрес. Не Прасковьи, нет. Людей, у которых я жила, когда она работала со мной. Прасковья такая… еще не каждого возьмет. Но ты сохрани адресок, авось пригодится. Ехать, конечно, считай, на край света, к заповеднику, но ради благого дела чего ж не съездить? Ну бывай, деточка… счастливо.
Вкладывает мне листок в ладонь, я сминаю его не читая и убираю в карман кардигана.
— Спасибо.
В тумане возвращаюсь домой. Под дверью квартиры спит пьяный Миша.
Растираю лицо ладонями, поднимаю глаза, будто кто-то наверху может меня увидеть и пожалеть. Вздыхаю и заволакиваю тушу мужа в квартиру.
  
Глава 22. Пропасть
 
Варвара
У Миши безостановочно звонит телефон. Засовываю руку в карман его джинсов и достаю смартфон. Звонит Булат.
— Алло.
— Варвара? — спрашивает удивленно.
— Да, привет.
— Где Миша?
— Тут он, — смотрю на бессознательную тушку, лежащую в коридоре.
Затянуть его тело в коридор — это все, на что меня хватило. Дальше тащить попросту не осталось сил. Я подложила ему под голову подушку и накинула плед.
— Я взяла трубку вместо него, потому что телефон трезвонит и трезвонит, а Миша спит.
— Пьяный? — сразу же догадывается Булат.
— Мертвецки.
— Я сейчас приеду, заберу его.
— Спасибо.
Я действительно благодарна шефу Миши, потому что мне сейчас не до мужа. Я понимаю, почему он пьет. В процессе он постоянно звонит и пишет мне. Устраивает пьяные исповеди, и с каждым разом это все сильнее и сильнее напрягает меня.
Честно пыталась донести до Миши, что пить это не выход, но все как об стенку горох. А сейчас все мои мысли только о матери. Мне не до боли мужа, которую он топит в алкоголе, у меня своя боль, и он, к сожалению, не может ее разделить со мной.
Булат приезжает буквально через двадцать минут. Запоздало приходит мысль, что он не спросил мой адрес, но, наверное, Миша говорил ему, так что вопрос снимается сам собой.
Ахметов один. Заходит в коридор, рассматривает мирно спящего на полу Мишу, переводит взгляд на меня, выгибает бровь.
— Это ты его сюда отселила? — спрашивает с неожиданными нотками веселья.
— Я вернулась вчера, а он спал под дверью, — пожимаю плечами. — Все, на что меня хватило, это вот — затащить его в коридор, дальше не смогла.
— Ясно. Как дела, Варвара? — спрашивает серьезно, выжигая все веселье. — Глаза красные. Выглядишь не очень.
Усмехаюсь невесело.
— Ты делаешь ужасные комплименты женщинам, знаешь? Наверное, поэтому у тебя нет жены?
Булат хмурится:
— У меня нет жены, потому что женщина рядом со мной постоянно будет под ударом, — взгляд его расфокусируется, будто он вспоминает что-то, но быстро берет себя в руки. — Так что с глазами? Это из-за Фомы?
— А? Нет. Мама… она…
— Она в хосписе, я знаю.
— Миша говорил, да? — спрашиваю растерянно. — Маме хуже день ото дня, я вчера прощалась с ней, так что… вот…
— Мне жаль.
— Да.
Булат садится рядом с Мишей и начинает его тормошить. Я ухожу — не хочу на это смотреть.
Иду на кухню, ставлю турку на огонь и принимаюсь варить кофе. В последнее время завтракать совсем нет желания, но я заставляю себя сделать бутерброды. Я же обещала маме, что возьму жизнь в свои руки. Надо приступать.
— Варвара, — дергаюсь от голоса тихо вошедшего Булата.
— Да?
— Миша в умате. Я позвонил ребятам, чтобы подъехали и увезли его.
— Звучит так, будто это не мой муж, а старый холодильник, — усмехаюсь вслух.
— Сейчас это так и есть, — разводит руками. — Не против, если я подожду их тут?
— Без проблем. Кофе будешь?
— Буду.
Достаю горячие бутерброды из духовки, разливаю кофе по чашкам, расставляю все на столе.
— Прости, чего-то посущественнее нет. Времени не хватает готовить.
— Или желания.
— Или желания. Но я исправлюсь. Я обещала матери, — говорю тихо и сажусь напротив него.
— Что еще обещала? — спрашивает Булат, придвигая чашку к себе и отпивая кофе.
  
— Что счастливой стану. Водить научусь. Собаку заведу. Мужчину достойного найду и детей ему рожу.
— Хороший план, — снова проблески улыбки, которая преображает лицо этого мужлана.
Настолько, что я даже зависаю на нем взглядом с поднесенным ко рту бутербродом в руке.