Измена. Ты больше не моя (СИ)
— Господи, — прикрываю рот рукой и оседаю на табурет. — Но что им надо от тебя?
— Бабки, бизнес — все, что есть. По крайней мере, Джамал выставил Али такое условие.
— Так почему же твой Али не отдаст им все? — злость закипает во мне. — Или, может, он тоже предатель?
— Али все делает правильно, — монотонно говорит Булат. — Как только он даст то, что им нужно, — меня вальнут. И тут мы подходим к главному: когда я смогу встать на ноги, сразу уйду.
— Уйдет он, — бормочу себе под нос. — Да ты голову сначала научись держать ровно! И вообще — я суп сварила. Тебе надо поесть.
Наливаю в тарелку суп, отрезаю хлеб, чищу отварные яйца.
— Пойдем, — помогаю встать. Булат не сопротивляется, видно, сил даже на это не осталось.
Усаживаю на лавку, вкладываю в руки ложку.
Зрелище того, как Булат пытается зачерпнуть суп, заставляет сердце сжиматься. У него пальцы будто одеревенели, руки не слушаются. Ему не то что есть тяжело, нелегко даже ложку держать.
Пересаживаюсь ближе к нему и, не глядя в глаза, отбираю ложку, зачерпываю суп, подношу Булату ко рту. На его скулах тут же начинают ходить желваки, он тяжело дышит.
— Не ворчи, — говорю очень мягко. — Я старалась, готовила. Попробуй, пожалуйста.
— Варя… — боже, как он смотрит на меня… в самую душу.
И в этом взгляде карусель из эмоций — и пережитого, и того, что еще предстоит пережить.
— Надо хорошо есть, Булат, — говорю еще тише. — Одни кости торчат. Тебе силы нужны. И антибиотик потом выпить. Пожалуйста…
Ну как ребенок, ей-богу!
Булат горько усмехается:
— Это мужчина должен заботиться о женщине. Оберегать ее и, если надо, кормить с ложечки. А не наоборот.
— Сейчас тут нет мужчины и женщины, Ахметов! — начинаю злиться. — Сейчас тут два человека, один из которых вот-вот свалится без сил! Поэтому немедленно открывай рот и ешь!
Слушается! Сквозь улыбку открывает рот, ест.
В его глаза не смотрю, боюсь утонуть и задохнуться. Просто насмерть.
— Вкусно хоть?
— Самый вкусный суп, Варь.
— Вот и ешь.
Глава 34. Реальность
Варвара
Булат восстанавливается очень быстро. Пара дней, и он прекрасно справляется со всем сам.
Я привыкла вставать рано утром. А вот Ахметов отсыпается, набирается сил. Пусть. Беру свою одежду — очередное платье и косынку — и ухожу в баню, переодеваюсь там. При нем не могу, даже при спящем.
Тут же, возле бани, умываюсь в рукомойнике, подготавливаю дрова. Пора Булату полноценно искупаться, а то обтирания, конечно, хорошо, но нормально вымыться не помешает.
Беру корзинку и ухожу.
Это привычная рутина, да и что мне делать, пока Булат спит? А так хоть руки заняты.
Собираю грибы, наполняю лукошко, иду обратно. Когда возвращаюсь, Булат уже сидит за столом, ест приготовленный для него завтрак.
— Привет, — здоровается и с интересом окидывает меня взглядом.
— Привет.
— Куда ты уходишь каждое утро?
— То-се, — отвечаю туманно. — Тут дел знаешь сколько?
Вываливаю грибы в тазик.
— Вечером будет картошка с грибами.
— М-м-м.
— А потом баня.
— Ура. Наконец-то.
Улыбаюсь. Да, понимаю.
Булат поправляет на себе рубашку, которую я выдала ему. Тут у Прасковьи чего только нет. Рубашка мужчине явно мала, но он ни слова мне не сказал.
— Варь, мне нужно позвонить, — говорит серьезно.
— Ничего не могу поделать, Булат, — развожу руками. — У меня нет телефона, да и не ловит тут. В поселок не пойду, даже не проси. Я не была там больше полугода и пока не хочу. Но дело даже не в этом. У меня нет телефона. У моего экран треснул, ну и потом он сдох, в общем. Да и рано тебе. Восстановись еще.
— Ладно. Придумаю что-нибудь.
День проходит в привычной рутине. Разговариваем с Булатом, обходя красные флажки. В основном он интересуется моей жизнью тут, я с охотой рассказываю.
Ближе к вечеру я иду топить баню, Булат увязывается со мной.
— Да нельзя тебе тягать тяжести! — воюю с ним. — Швы!
— Мои швы прекрасно поживают, вот кому-кому, а тебе действительно нельзя поднимать тяжести!
— Перестань! — выхватываю у него дрова. — Я полгода этим занималась до тебя и после тебя буду заниматься, слышишь?! Оставь.
Бесполезно. Он продолжает делать то, что делал, даже как-то остервенело. Не спорит со мной, будто не слышит вовсе.
— Упертый баран! — кричу в сердцах.
Ужинаем в молчании, и я ухожу в предбанник, заготавливаю все нужное для того, чтобы попариться, делаю это медленно. Не хочу в дом. Не знаю, что на Булата нашло, но мне это совсем не нравится.
— Пошли, — зову его, когда все готово.
Покорно идет, в дверях предбанника замирает.
— Вот простыня, обмотайся.
— Нахрена, если я буду париться сам? — выгибает бровь.
— Может быть, потому, что я там буду вместе с тобой?
Дергает бровью.
— Варя… — голос ломается. — Ты чего, девочка? Думаешь, я вывезу? Хрен там!
Делаю вид, что не понимаю, о чем он, а у самой волосы на коже вздымаются, в животе клубится тепло.
— Вперед! — командую и выхожу на улицу, даю и себе, и ему передышку, потом возвращаюсь.
Булат уже внутри, а я раздеваюсь догола, обматываюсь простыней, собираю все, что приготовила, и захожу.
Тут здорово напарено, Булата плохо видно, света из окна хватает едва ли. Беру мыло и принимаюсь мылить Ахметова, мою ему голову, поливая водой. С бородой поступаю так же.
Если и была между нами какая-то граница, она стирается.
— Я выйду первая, а ты через пять минут, — говорю ему и вылетаю. Встаю под душ — я набрала в бачок воды еще утром.
Ледяная вода успокаивает, остужает горячую голову.
В предбаннике надеваю халат. Подсушенные волосы перекидываю вперед, чтобы прикрыть грудь. Когда появляется Булат, бросаю на него короткий взгляд. Черт… лучше бы вообще не смотрела!
— Вот, возьми сухую простынь, — подаю сложенную ткань не глядя. — Обмотайся, я отвернусь.
Мужчина выполняет то, что я сказала, оборачиваюсь.
— Садись сюда, — выдвигаю табурет.
— Зачем?
— Брить тебя буду.
— Ты же не серьезно, — поднимает брови.
— Почему? — искренне удивляюсь.
— Ты когда-нибудь брила мужчин? — в его голосе слышатся нотки раздражения, но плевать я на них хотела.
— Нет. Только не думаю, что это сложнее, чем брить подмышки или… — зависаю.
Вот это я чуть не ляпнула.
Булат хмыкает, но садится, а я зажигаю несколько свечей, берусь за ножницы и срезаю то, что можно срезать, а дальше взбиваю пену и начинаю аккуратно брить.
— Не шевелись.
— Бля, Варька, да я дышать боюсь, — и ведь правда, в его голосе явно звучит страх.
Тихонько смеюсь:
— Вот и не дыши, а то уши оттяпаю.
Пока я брею Булата, он не сводит с меня взгляда, смотрит пристально.
— Ну чего ты смотришь? — спрашиваю, не останавливая процесс.
— Смотрю, какая ты красивая, — выдает честно. — Настоящая, чистая, искренняя. В тебе все так ладно и правильно, что иногда я не верю, что ты существуешь в принципе. Иногда мне кажется, будто я до сих пор там. В землянке, мечусь в агонии между жизнь и смертью.
Вытираю полотенцем гладкие щеки и беру его лицо в свои ладони:
— Не говори так, пожалуйста. Мне страшно это слышать. Ты здесь, со мной. И с тобой больше ничего плохого не случится.
Отступаю на шаг назад, но он не отпускает. А я и не заметила, как он положил руки мне на талию.
— Варя… я ж не железный.
— Отпусти, — шепчу едва слышно.
С шумным выдохом он выпускает. А я заканчиваю то, что начала, — беру ножницы и стригу Булата. Получается криво, но так хоть ему не будут мешать отросшие до плеч волосы.
Пока я хожу вокруг него, касается меня. То тут, то там.
Оба делаем вид, что ничего необычного не происходит, хотя закипаем.
— Вон там душ, можешь обмыться. Правда, вода холодная.
— Мне в самый раз, — произносит хрипло.