Твое любимое чудовище (СИ)

У входа — бронзовый бюст на постаменте. Мужчина с острыми чертами лица смотрит куда-то вдаль, а на табличке выгравировано: «Александр Листерман, основатель».
Машина останавливается, и Филипп выходит первым, не оглядываясь и не дожидаясь меня. Идёт к группе людей у входа. Два парня и девушка — они встречают его как своего. Рукопожатия, похлопывания по плечу, смех. Он что-то говорит им, и все четверо поворачиваются в мою сторону.
  
Девушка — высокая блондинка в идеально сидящей форме — улыбается так, как улыбаются, глядя на что-то жалкое и забавное. Я отвожу глаза первой.
— Удачи, — тихо говорит Игорь, и почему-то это звучит как соболезнование.
Выхожу из машины, поправляю рюкзак на плече и стою перед этой академией с её башнями и бюстами, с её студентами в чёрно-белой форме, которые наверняка знают друг друга с детства. А те, кто не с детства, уже сбились в стайки. Ведь прошла целая неделя с начала учебного года.
Короче… Только я могу быть новенькой среди новеньких.
Делаю глубокий вдох, потом — первый шаг…
  
Глава 2
 
Декорация
 
Фил
У входа Артём ржёт над чем-то в телефоне Романа, Эля висит на его локте.
Они — не друзья. Обстановка. Привычная.
— О, Сабуров почтил присутствием, — Артём поднимает глаза и пристально смотрит на меня.
Так смотрят на дикого зверя, пытаясь понять, сыт он или нет. Но я стабилен сегодня. Сегодня — да.
— Чё за тёлка в тачке? — Артём переводит взгляд на Mercedes.
Тоже оборачиваюсь на мгновение.
— Племянница Нинель. Так… декорация.
— Симпатичная? — Эля прищуривается, глядя в сторону машины, и фыркает. — Ничего такая декорация.
Рома тоже смотрит. На губах расплывается улыбка, и он бормочет что-то типа «какой ценный экземпляр». А Артём выдаёт:
— Так вы типа родственники?
Морщусь. Как он, блять, такие выводы сделал?
Эля припечатывает ему ладонью по грудной клетке.
— Ну какие родственники, малыш? — воркует сладко. — Ты не помнишь, кто такая Нинель? Ещё вчера пол мыла, а теперь… В общем, ещё одну обслугу сюда притащила. Соболезную, Фил.
Эля переводит на меня взгляд, прикусывает сочную губку — и пару секунд между нами искрит. Искрит по её инициативе, и уже давно. Тёмыч, конечно, не в курсе.
Дверь машины хлопает, и я оборачиваюсь. Она выходит — рюкзак на плече, коса до задницы. Идёт ко входу, не глядя по сторонам. Притормаживает, глазея на бюст Листермана.
Нос у него натёрт так, что поменял цвет. Дебильная традиция. Одна из многих.
— Это что за чудо? — Артём хмыкает. — Эй, потерялась? Приют для бездомных в другой стороне!
Она поворачивается и смотрит на Артёма так, будто он заговорил на незнакомом языке. И выдаёт ровным голосом:
— Странно, что ты ещё здесь. Там же тебя заждались.
Идёт дальше. Спокойно. Не ускоряясь.
Артём багровеет. Рома хмыкает.
— Кусачая.
— Сука, — Артём сплёвывает. — Я запомнил.
Эля щурится, провожая её взглядом. К ней подруливают Лера с Тиной — эти двое всегда рядом, как приклеенные. Эля отходит к ним, шепчет что-то. Обе смотрят вслед удаляющейся косе. Кивают, лыбятся.
Звонок прорезает пространство. Пока первый.
— Бля, Штейн… — Артём морщится. — Опять будет пиздеть про Листермана. Третий год подряд.
— Пошли, — Рома убирает телефон. — Хоть поспишь.
Аудитория набивается быстро. Первокурсники жмутся к первым рядам — тянут шеи, пялясь на кафедру. Мы садимся наверху. В последний ряд, в самый угол.
Штейн уже здесь — раскладывает бумажки, протирает очки полой пиджака. Твидовый, как всегда. У него их штук пять одинаковых. Или один, который он никогда не снимает.
Она входит почти последней. Оглядывается в поисках места. Садится в середине, вешает рюкзак на спинку. А на рюкзаке болтается кот.
Эля оборачивается к Тине и Лере. Те встают и пересаживаются на ряд прямо за ней.
— Итак, — Штейн водружает очки на нос, обводит аудиторию взглядом. — Первый курс, поднимите руки.
Лес рук внизу.
— Хорошо. Вы услышите эту историю впервые. Остальные — вспомнят. Кто-то, возможно, даже проснётся.
Косится на Артёма. Тот даже не дёргается — уже устроился поудобнее, глаза закрыты.
— Тысяча восемьсот тридцатый год. На свет появляется Александр Эрнстович Листерман.
Штейн выходит из-за кафедры. Ему не нужны записи — он это рассказывал сотню раз и расскажет ещё сотню.
— Русский немец. Физиолог. Одержимый одной идеей — понять, как работает человеческий мозг. Узнать не о том, что мы думаем, а как. Разобраться с механикой мысли.
Он смотрит на первый ряд.
— Кто-нибудь знает, где находилась его лаборатория?
Первокурсники переглядываются.
— Третий курс? — Штейн поднимает глаза на нас. — Сабуров. Не спите? Где?
— Здесь. На территории.
— Конкретнее.
— Старый флигель.
— Именно, — Штейн кивает. — Тот самый, мимо которого вы ходите каждый день. Закрытый, с заколоченными окнами. Кто знает, почему он закрыт?
Артём рядом бормочет, не открывая глаз:
— Потому что там бродит призрак безумного профессора.
Раздаются смешки.
— Господин Ларин почти прав, — одобрительно кивает Штейн. — Почти. Александр Листерман погиб в том флигеле. В тысяча восемьсот восемьдесят девятом году. Тело нашёл его сын Эрнст, четырнадцатилетний мальчик. Обстоятельства смерти так и не были установлены.
Первокурсники притихли. Даже Артём приоткрыл один глаз.
— Что он там делал? — голос девчонки с первого ряда.
— Проводил эксперименты, — Штейн слегка улыбается, немного безумно. — Какие именно — никто не знает. Записи не сохранились. Или…
Делает паузу. А-ля интрига.
— Или сохранились, но спрятаны. Якобы существует некая тетрадь Александра. Кто из старших курсов расскажет первокурсникам эту легенду?
Все молчат.
— Господин Ларин?
Артём вздыхает, садится прямее.
— Тетрадь с записями последнего эксперимента, — говорит раздражённо. — Якобы спрятана где-то во флигеле. Кто найдёт — сойдёт с ума.
— Или обретёт безграничную силу разума, — добавляет Штейн. — Зависит от версии. «Разум без границ» — девиз академии. Знаете, откуда он?
— От Эрнста, — это уже Роман. — Сын основателя. Открыл техническую школу в девяносто первом.
— Верно. Эрнст отказался продолжать дело отца, подался в точные науки. Пережил революцию и умер в тридцать втором, в своём кабинете. В том самом, который сейчас занимает ректор.
Движение внизу. Краем глаза вижу, что Тина наклоняется к её рюкзаку на спинке стула.
— Но самое интересное, — Штейн снимает очки, протирает снова, — это последний эксперимент Александра.
Пальцы Тины отстёгивают кота. Быстро, ловко.
— Есть версия, что он пытался отделить разум от тела.
Кот плывёт по рукам. Кто-то хихикает.
— И что ему это удалось.
Племянница Нинель строчит в тетради. Не почувствовала.
— Тело умерло. Разум — остался, — продолжает вещать Штейн.
Кот доходит до Эли. Она достаёт маникюрные ножницы.
— Говорят, он до сих пор ходит по третьему этажу старого корпуса. Шаги слышны по ночам между двенадцатой и четырнадцатой аудиторией…
Блеск лезвий. Эля режет плюшевую шерсть не торопясь.
— Тринадцатой аудитории, кстати, не существует. Проверьте, если не верите. Двенадцать, потом сразу четырнадцать…
Клочья шерсти падают на пол. Тина давится смехом. Лера снимает на телефон.
Племянница Нинель поднимает голову от тетради. Что-то почуяла. Оборачивается — и в руках Эли видит своего кота — облезлого, изуродованного. Эля поднимает глаза. Улыбается, срезая последний клок. И кот летит дальше по рядам.
Она смотрит, как брелок переходит из рук в руки. Её лицо ничего не выражает.
  
Кот падает на парту передо мной. Она смотрит на меня. Возможно, я даже вижу мольбу в её взгляде. Или хочу её там видеть. Кидаю брелок через плечо. Слышу шлепок где-то сзади.
Она резко отворачивается. А я сосредотачиваюсь на лекции.