Дорога к миру (СИ)
Но то, что война закончилась, и народ вздохнул с облегчением, было видно. Вселяли оптимизм хозяйственные отделы, по крайней мере, мыло уже продавалось, как и недорогие ткани и сапоги — сокращение армии привело к перепрофилированию выпуска продукции с военной на гражданскую, на значительной части предприятий. И что особенно грело душу — овощей впервые хватало, в «колхозных» лавках продавалось буквально все, что может дать черноземная полоса — картофель, морковь, капуста с огурцами, и прочее. Вот здесь проведенная реформа была наглядно видна — после сдачи оговоренных норм государству, значительно сниженных, колхозы сбывали в города довольно существенные излишки уже не по низким закупочным ценам, а увеличенным, «прибыльным». Карточный набор тут отменили в виду ненадобности — цены, хотя и «покусывались», но были вполне по карману каждому рабочему и служащему. Многим колхозам по всей стране разрешили держать в городах собственные лавки — осталось только фильм снять «Кубанские казаки», причем уже не столь фантастический.
Да и кустари разошлись не на шутку — везде стояли будки сапожников, которые могли быстро и качественно отремонтировать обувь, причем цены не «задирали», и при этом платили пусть малые, но налоги. И так по всей стране, оставалось только надеяться на лучшее, что новая война не затянется. При этом с немцами удалось договориться — пока воюют они с японцами, а Советский Союз держит к ним «благожелательный нейтралитет», и всячески помогает, но, не афишируя, в «рамках приличий». Зато активно поддерживая Берлин идеологически и пропагандой — все же те сражаются с империалистами и колонизаторами, тут методика агитации давно отработана…
— Сейчас нельзя влезать в войну, потихоньку готовится. Но если дела у японцев пойдут плохо, придется воевать, чтобы США не получило плацдарм у нас под боком. Пусть лучше зависимые и впавшие в долги самураи — с ними намного спокойнее в будущем будет. Да, были врагами, сейчас союзники — таковы обстоятельства, а они многое диктуют.
— Хотелось бы остаться в стороне от войны, — вздохнул Жданов, — но нас в покое не оставят. Тут «некромант» прав — либо мы сейчас англосаксов «уроем» и отобьем у них на будущее всю охоту связываться с нами, или они нас «уделают», и навяжут свои условия мира. Но в любом случае искать сепаратного мира Германия не станет — нынешняя ситуация европейцев более чем устраивает, все же какой-никакой, но порядок есть. Так что идеи их «местного» социализма большинство населения вполне устраивают, а мнение на этот счет «очень немногих» спрашивать не будут, все знают, как якобинцы с помощью гильотины с такими боролись. Вот французы и дадут пример, без него никак — но мы мешать не будем, посмотрим.
Кулик кивнул — жестокие времена всегда ведут к жестоким нравам, тут ничего не поделаешь. Так поступают всегда — господствующий класс в таких случаях, когда не принимает своего поражения, уничтожается подчистую. Немцы это сделали «мягко», еще в тридцатые года установив доминирование государства. Вот и сейчас подобное произойдет с Францией, а потом с ней поступят как с Италией по старому принципу — «divide et impera». Сознательное дробление на части продолжится, чтобы все страны Европы стали мелкими, а потому полными сателлитами Германии. А иначе никак — должен быть очень сильный «центр», который со временем медленно и неуклонно присоединит к себе окраины, потихоньку их «переваривая» в рамках общей идентичности с помощью экономического, идеологического и политического укладов. А там дело потихоньку дойдет и до трансформации…
Табачный отдел послевоенного коммерческого магазина — выбор папирос на любой вкус, даже сейчас такого ассортимента нет. Это и есть то самое «кратное» увеличение цен. Но если табак и водка пользовались повышенным спросом, то к маслу и колбасе подступались немногие покупатели — цена тут отличалась в 30–40 раз. Все эти магазины «Главособторга» давали в разные периоды от четверти до половины доходов торговли, изрядно наполняя бюджет — людям ведь есть хочется всегда, и желательно хорошо, как обладателям «литерных» карточек…
Глава 18
— Не может быть, этого просто не может быть…
Адмирал флота Холси с ужасом смотрел на приближающиеся крылатые ракеты — такого поворота событий никто из американцев никак не ожидал даже в самом кошмарном сне. Их было чудовищно много — в сильную оптику бинокля можно было разглядеть многие десятки еле видимых точек, которые расползлись по горизонту не только в ширину, но и в высоту. Словно пчелы, сбившиеся в плотный рой — вот только со смертоносными «жалами», опасными для корабля водоизмещением двадцать пять тысяч тонн.
Всякое повидал в своей жизни старый заслуженный адмирал, переживший в прошлом году несколько атак «камикадзе». Поначалу безумные самоубийцы напугали, отвесно пикируя на своих «зеро» и «джуди», «кейтах» и «вэлах» на авианосцы. А там вспышка взрыва тысячефунтовой бомбы — и над пораженными кораблями вставали клубы черного дыма. Но с этой напастью легко справлялись, задолго до атаки поднимая с палуб «хелкеты» и «корсары». Истребители встречали камикадзе на подходе, и атаковали, сбивая всех кого можно, заодно и бывшие в сопровождении «зеро». Опытных пилотов у японцев осталось мало, и потери американцев были минимальные — обычно считали один к семи. Так что ударные волны рассеивались еще на подходе, сбитые вражеские самолеты один за другим падали в волны. Прорывались немногие — их встречал шквал зенитного огня с самих авианосцев и кораблей сопровождения. Прицельно били пятидюймовые пушки, отправляя во врага снаряды с радиозрывателями — стоило пролететь такому боеприпасу на расстоянии не дальше восьми футов от цели, и он взрывался белым клубком шрапнели, и объятый пламенем «самоубийца» падал вниз. Но больше всего успеха добивались автоматические пушки — 40 мм «бофорсы» и 20 мм «эрликоны» — они ставили фактически «непроходимый» заслон, сбивая большинство из прорвавшихся камикадзе. Но даже при этом японские летчики постоянно промахивались по целям — настолько низкий у них был уровень пилотирования. Понятно, что за штурвал летающего «боеприпаса» хорошего летчика сажать не станут, слишком расточительна такая потеря ценнейшего человеческого ресурса, на обучение которого истрачен драгоценный мотор и возможно целый самолет — обычная «плата» в авиации.
Дело в ином — даже одно одиночное попадание, а тем более два или три, производили на всех моряков US NAVY самое тягостное впечатление. Ярость самоубийц пугала, они шли на самопожертвование с улыбками — их лица зачастую были видны за стеклом фонарей. Да что там — такое поведение ужасало, росло непонимание происходящего, которому требовалось логичное объяснение. Откуда японцы набрали столько безумцев, при этом часто хладнокровных и расчетливых, которые старались маневрировать, выгадывая положение из которого можно было произвести удар наверняка. И ведь где-то таких набирали, причем массово и явно добровольцев. Впрочем, чему удивляться — такое животное поведение было повсеместным в боях на суше, когда размахивая мечами кидались в «банзай-атаки», или с зарядом взрывчатки на брюхе кидались под гусеницы «шерманов». Действительно, озверевшие животные, совершенно не понимающие самой ценности человеческой жизни, и готовые добровольно погибнуть. Таких нужно истреблять как бешеных собак, раз не желают вести войну цивилизованно…
— Сэр, смотрите — «Рэндольф»!
Холси поморщился как от зубной боли — на новом авианосце произошел внутренний взрыв, такое бывает, когда огонь добирается до цистерн с авиабензином. К тому же несчастный корабль получил два попадания крылатыми ракетами — одно под внешнее основание надстройки, второе пришлось прямо в носовой лифт. Адмирал в этот момент хорошо разглядел саму ракету — продолговатый заостренный цилиндр длиной в десять-двенадцать ярдов, и диаметров в три фута, не больше. Коротенькие крылья, небольшой киль, выше которого прикреплена толстая труба реактивного двигателя, под головным срезом которого блестящий фонарь пилотской кабины. Вот и все — хищная, заостренная конструкция, над которой можно было бы посмеяться, если бы не видеть результаты произведенной десять минут тому назад атаки, в которой участвовало меньше двадцати ракет — сам Холси насчитал шестнадцать, но возможно упустил одну или две.