Мои Друзья (ЛП)

  
МОИ ДРУЗЬЯ
   
ГЛАВА ПЕРВАЯ
 
Луиза — подросток, лучшая разновидность человека. Доказательства просты: маленькие дети считают подростков лучшими людьми, и сами подростки считают подростков лучшими людьми. Только взрослые так не считают. Что, разумеется, объясняется тем, что взрослые — худшая разновидность людей.
  
Сейчас последние дни перед Пасхой. Совсем скоро Луизу выдворят с художественного аукциона за порчу ценной картины. Старушки будут визжать, приедет полиция — и всё это совершенно не входило в её планы. Скромность не позволяет хвастаться, но у Луизы был безупречный план, и это не ее вина, что она ему не последовала. Потому что иногда Луиза — гений, а иногда — нет, и беда в том, что гений и негений живут в одной голове. Но план? Был безупречен.
Аукцион — из тех, куда ходят баснословно богатые люди покупать баснословно дорогое искусство. Подросткам там не рады, особенно подросткам с рюкзаками, набитыми баллончиками с краской. Богатые взрослые насмотрелись в новостях про «активистов», которые прорываются на выставки и уродуют знаменитые полотна, поэтому вход охраняют секьюрити весом в сто сорок килограммов при абсолютном нуле чувства юмора. Из тех, у кого столько мышц, что некоторые из них не имеют латинских названий — просто потому, что в эпоху, когда говорили по-латыни, таких идиотов ещё не существовало. Но это не должно было стать проблемой, потому что план предусматривал проникновение незамеченным. Единственная слабость плана заключалась в том, что его предстояло осуществить самой Луизе. Но начало, надо признать, было многообещающим: аукцион проходил в старой церкви. Это знают все, потому что все богатые люди на аукционе без конца говорят друг другу: «А вы знали, что это старая церковь?» Богатые очень любят напоминать друг другу, насколько они богаты — настолько, что могут покупать вещи у самого Бога.
Через пару дней, на Пасху, никто в этом зале не вспомнит о Боге — Богу будет нечего им продать. Но в том и величие Бога: Он понимает нужды людей, а потому в церквях всегда есть туалеты. Именно через туалетное окно Луиза и проникла внутрь — строго по плану. Её подруга Рыбка научила её этому. Рыбка лучше всех. Например, лучше всех теряет вещи и лучше всех их ломает — но больше всего она преуспела в том, чтобы ломать замки. А Луиза? Она не умеет почти ничего, зато умеет злиться. Скромность, конечно, не позволяет, но она в этом мирового класса. И злится она особенно сильно, когда богатые покупают искусство — потому что богатые взрослые хуже всех, а самое страшное надругательство над искусством — повесить на него ценник. Вот почему богатые взрослые ненавидят то, что Луиза рисует на стенах домов: не потому, что они любят стены, а потому что ненавидят существование красоты, доступной бесплатно.
Итак, Луиза пролезла в окно с рюкзаком, набитым баллончиками, и безупречным планом. Оказавшись внутри туалета, она немного постояла и нарисовала на стене очень реалистичный портрет охранников. Поверхностный художник изобразил бы их быками — шеи у них были такие толстые, что голова начиналась неизвестно где. Но Луиза никогда бы так не поступила. Она умеет видеть людей изнутри, поэтому нарисовала охранников медузами. Потому что медузы, как и охранники, лишены и хребта, и мозга.
Затем надела белую рубашку и растворилась в толпе.
Надо сказать, Луиза ненавидит в себе многое, но больше всего — рост и вес. Всё детство она мечтала об одном: быть меньше. Ей не нравится её тело — его слишком много. Не нравится голос — он слишком низкий. Не нравится мозг — он всегда велит ей говорить, когда она нервничает. Больше всего ей не нравится сердце — оно нервничает всегда. Глупое, глупое сердце.
Казалось бы, такого человека должны были заметить сразу. Но богатые взрослые почти ничего не замечают — кроме зеркал. По всем стенам развешаны дорогие картины, шедевр за шедевром, но зал полон людьми, которые старательно высматривают свои причёски в отражении бокалов с шампанским. Группа нарядных женщин фотографируется — не с картинами, а друг с другом. Группа серьёзных мужчин обсуждает любимые полотна — не как произведения искусства, а как инвестиции, словно речь идёт об украшенных рамками банкнотах. Потом мужчины переключаются на гольф, женщины громко хохочут над чем-то восхитительным, потому что в их жизни всё самое лучшее, все такие замечательные, и разве не потрясающе, что здание — старая церковь? Разумеется, никто из них не решается говорить о картинах — они слишком боятся случайно подумать что-то не то. Нужно, чтобы кто-то другой сначала составил мнение — тогда и они будут знать, что им позволено любить. Одна из женщин возвращается из туалета с выражением ужаса: кто-то нарисовал там «граффити», запах краски уже дал ей мигрень.
— Граффити! Какой кошмар! Вандализм! — восклицает одна из женщин, но другая шепчет:
— Подождите… а вдруг граффити — часть экспозиции? Вдруг это… искусство?
Паника расползается по группе, как лужа в палатке. Ведь а вдруг они ошибутся? Женщины бросаются к мужчинам, обсуждающим гольф, — спросить, искусство ли это. Один из мужчин интересуется: «Ценник есть?»
Женщины качают головами и смеются. Ценника нет — значит, не искусство, фу, как хорошо! Мужчины снова показывают на стены и снова говорят об инвестициях. Самой лучшей инвестицией во всей церкви они называют одну картину и говорят: «Та, с морем» — словно это всё, что она из себя представляет: синяя и дорогая.
Злиться? Луиза не понимает, как можно быть чем-то иным.
Среди мужчин и женщин скользят официанты в белых рубашках с подносами закусок — богатые люди любят крошечную еду. Всё остальное должно быть большим, кроме налогов и бутербродов. На официантов никто не смотрит в глаза: прислуга так мало значит для богатых взрослых, что они даже не реагируют на то, что один из официантов почему-то с рюкзаком.
Луиза мягко скользит сквозь толпу — когда всю жизнь чувствуешь себя слишком большой, быстро учишься не мешать окружающим. И только когда она замечает ту картину, которую искала, в ней вдруг поднимается паника. Картина делает её такой счастливой, что ей кажется: все вокруг слышат, как глупое глупое сердце колотится у неё в груди. Но никто не реагирует. Что, в общем-то, не удивительно: если ты взрослый, ты давно забыл, как это звучит.
«Та, с морем» написана всемирно известным художником «К. Жа». Это самая дорогая картина на всём аукционе, и все её хотят — не за то, чем она является, а за её историю. Говорят, что это самая первая картина К. Жа, написанная им в четырнадцать лет, — работа вундеркинда. Так началась его карьера. Но мужчинам, говорящим о гольфе, нет до этого дела. Они с жаром объясняют женщинам с шампанским, что картина — «чертовски выгодное вложение» совсем по другим причинам. Газеты пишут, что художник — наркоман, что он совсем плох и больше не выходит из дома. Так что если покупателю очень повезёт — тот может умереть! Можете себе представить, сколько тогда будет стоить картина!
Все смеются. Луиза сжимает кулаки.
Картина и без того дорогая. Настолько, что перед ней натянута бархатная верёвка. Настолько особенная, что если бедный человек случайно дыхнёт на неё слишком близко, картина может оскорбиться. Рядом с верёвкой стоит маленькая старушка в бриллиантах с очень несчастным видом — впрочем, других выражений её лицо, судя по всему, уже не производит: оно пережило столько пластических операций, что напоминает кроссовок, завязанный слишком туго.
  
— Вот она, «Та, с морем»! — шипит старушка недовольно мужу: картина оказалась меньше, чем она ожидала. Бедняжка, видимо, воображала море попросторнее.
Её муж — старик с часами размером со взрослую черепаху и в настолько обтягивающих брюках, что его зад выглядит так, словно у него есть собственный зад, — даже не смотрит на картину. Он читает табличку рядом с ней, изучая примерную стоимость. Вид у него счастливый: не каждый может купить такие картины, а значит, он — не каждый. Старушка говорит, что жаль, что картина не оранжевая, — у них в этом году на даче много оранжевых вещей. Тон у неё такой, словно она раздражена тем, что мороженое не похоже на огурцы, а дверные ручки — на оперу: мол, весьма невежливо со стороны мира не подстраиваться под все её желания в любую минуту.