Мой ураган

– Oncle Oleg. Pendant qu'on attendait ton réveil qui m'empêchait de manger ma bouillie préférée. Tu vas payer pour ça. 5, – о, девочка улыбнулась, хорошо, а то мне уж показалось, она как те куклы, которые в фильмах всех убивают, такой милой и в тоже время злобной она казалась.
Похоже, ее заплел Олег. Это круто, правда. Не многие из мужчин справились бы с таким заданием. Мой то папа, конечно, справился бы. Она заслужил прозвище «отец герой», когда возил нас с сестрой в санаторий в Сочи. Мне тогда было шесть, и волосы у меня доросли до самого копчика. Мама хотела остричь их, но папа настоял, что справится. И таки справился. Заплетал косы, кривинькие и хлипинькие, однако, волосы мои были спасены. Суть – растишь двух дочерей – учись управляться с их девичьими нуждами.
  
– Джес, прекрати, – осекает Олег, ставит на стол три тарелки и достает вилки из шкафчика. – Соня наша гостья, она будет жить тут все лето. Мы должны быть приветливы, да?
Да что тут происходит? Почему Олег ругает ее?
– Oui, oncle Oleg. Je reviens, je dois me laver les mains. 6.
О, я поняла фразу «помою руки», которую знаю на четырех языках, считая китайский и не считая родной русский.
Малышка выходит из кухни спиной, буровя меня взглядом. Она даже показала рогаткой пальцев на свои глаза, медленно переведя ей на мои, говоря, что следит за мной. Похоже, я ей не понравилась. Да что я сделала?
– Почему она говорит на французском?
– Джес говорит на французском, когда недовольна.
Олег устраивается за барной стойкой напротив меня, приступая к завтраку. Ну и я тоже подцепляю вилкой кусочек смятого яйца.
– Она знает французский? – удивляюсь я, приступая к завтраку.
– Ее воспитывает Романов, у нее нет другого выбора, только как стать гением, – смеется Олег, осматривает стол, и не найдя на нем искомого, поднимается, чтобы достать из холодильника апельсиновый сок, один стакан разбавляет теплой водой и ставит его напротив тарелки Джессики.
Он заботится о малышке, словно она его дочь, а не ребенок друзей, за которым он присматривает. Это так мило, что мне хочется обнять его. Да! Даешь такого дядьку каждому малышу!
А очередное упоминание Романова в контексте его диктаторского режима заставляет задуматься. Наверное, его, действительно, лучше опасаться. Если отбросить наше с ним знакомство и углубиться в сознание, он представляется мне высоченным амбалом с руками-кувалдами, улыбкой деспота и, возможно, даже плетью, зажатой в кулаке.
– Мы завезем тебя в универ. Но выехать надо через двадцать пять минут, – Олег смотрит на светящийся циферблат холодильника, перекрутившись на высоком табурете. – Успеешь?
– Спасибо, – сую в рот очередной кусок омлета, – за завтрак и за то, что довезешь. И еще, прости за вчерашнее.
– Не понимаю, о чем ты, – подмигивает блондин, развевая мое чувство стыда.
Мне тоже хочется улыбнуться ему.
Джес возвращается на кухню молча и так же молча приступает к завтраку. Посреди стойки стоит тарелка с хрустящими тостами, но когда ее маленькая ладошка тянется к ней, Олег бережно отводит ее обратно к тарелке, берет один кусок, отламывает половину и протягивает малышке.
– Спасибо, – теперь девочка улыбается без злобного подтекста, открыто и широко, с наслаждением откусывает от хлеба маленький кусочек и долго, со вкусом, пережевывает его.
Олег отламывает половину куска хлеба мне и себе, а остальное убирает в хлебницу. Равенство – раз девчонке нельзя много мучного, значит, и нам тоже. Хорошо, принимаем к сведению. А пока его нет за столом, Джес посылает мне еще один быстрый, озлобленный взгляд.
Они странные. Ей Богу. Очень. Странные. Люди.
После завтрака малышка кивает своему дяде сладкое «Спасибо», складывает тарелки в посудомойку, и удаляется в свою комнату, идеально сохраняя осанку. Олег напоминает мне про время, уходя к себе. А я бегу в гладильную, где мои клетчатые, надеюсь, успевшие высохнуть брюки, дожидаются меня. Но то, что я там вижу, заставляет меня заорать так, что даже стекла третьего этажа задаются в тряске.
– Джессика! – вылетаю из гладильной в поисках маленькой ведьмы.
Она порезала все мои шмотки, которые мирно, не причиняя никому вреда, сушились в этой комнате. Она, пока якобы мыла руки, стянула их с труб, пересекающих стену, одному Богу известно, как ей удалось забраться до самой верхней, отрезала рукава от всех моих свитеров, блуз и водолазок. Отрезала лямки от всех моих маек и лифчиков! Штанины брюк и джинс одиноко валяются на полу, лишенные верха! И я уж молчу о том, что черных трусиков у меня теперь тоже нет!
– Что случилось?
Олег прибегает к гладильной, на ходу застегивая пуговицы белоснежной рубашки, в спадающих светло серых брюках, в которые еще не успел заправить верх.
– Она все испортила! – ору я. – Видишь? – залетаю обратно в комнату, куда Олег идет за мной. – Она мне все изрезала! У меня вообще черных вещей не осталось! Маленькая гадина! И как только успела? Что я ей сделала? Кто ее научил этому? В чем мне теперь на учебу идти?
Я готова расплакаться. Большая половина моего гардероба уничтожена. Теперь я понимаю, почему девчонка смотрела на меня так угрожающе. Но не могу понять, что я сделала ей такого, за что она решила так варварски наказать меня.
Если бы я в детстве позволила себе такую пакость, мать отлупила бы меня ремнем.
– Джес! – кричит Олег. – Немедленно иди сюда!
Маленькое чудовище подходит с милой, ангельской улыбкой, клятвенной преданностью и безупречной благодетелью в глазах, словно только что трижды читала «Отче Наш» перед Иконостасом.
– Твоих рук дело?
– Non, oncle Oleg. Je ne comprends pas ce qui s'est passé. 7, – нежным голоском, все так же мило улыбаясь, врет девочка.
Я поняла лишь слова «нет» и «не понимаю», но точно знаю, что маленький дьяволенок лжет.
– Tu t'excuseras immédiatement auprès de Sonia et tu ne feras plus jamais ça. 8, – Олег тоже говорит по-французски?
О Боже! Я не могу находиться рядом с этим мужчиной, рот которого способен вызвать оргазм, только выпустив пару слов на самом сексуальном языке мира.
Интересно, его тоже этот Романов заставил выучить? Не удивительно, у дьявола и дети дьяволята.
– Mais je n'ai rien fait! 9– настаивает Джес, явно пытаясь заставить Олега поверить в ту ложь, которую она плетет, я уже перестала понимать, о чем они говорят.
Самойлов встает на колени, чтобы их с девочкой головы оказались на одном уровне.
– Ты очень разочаровала меня, малышка, – Олег переходит на нормальный язык. – И не вздумай снова врать, что ты не имеешь к этому, – он останавливает позыв Джессики оправдаться движением руки, и ей же указывает на устроенный ею бедлам, – отношения. Ты сейчас же попросишь прощения у Сони, а за свой поступок будешь наказана и не получишь ни пирожного, ни прогулки по парку.
Олег спокоен. Его голос ровный, не сердитый, даже немного ласковый, в то время как мне хочется орать на девочку, уже повинно опустившую голову. Малышка поднимает голову на меня, стирает улыбочку с лица и грустно произносит:
– Прости меня, Соня. Я не должна была так поступать, это дурно. Я не стану больше делать так.
– Но, – опускаюсь на колени к ребенку, как это сделал ее дядя, – Джессика, почему ты это сделала?
  
– A cause de vous, je n'ai pas mangé le porridge! 10
Что-то про кашу! Да что за каша такая? Какую кашу я заварила?
Олег, с громким хохотом садится на пол, удерживая голову руками.
– Джес, повтори на русском для Сони, – просит он.
– Из-за тебя мы не поехали в кафе, где я ем манку с шоколадными крошками! – кричит ребенок. – Они выкладывают ими «Доброе утро Джес»! Ты слишком долго спала! Мне и так не дают хлеб! Не дают пироги! Я ем блины только раз в неделю, а теперь я еще и без каши осталась!