Следуя за любовью
Старшая сестра: Хорошо, что на этой свадьбе их не будет. Бери это платье. Выглядишь обалденно!
Я не знаю, что ответить, и постукиваю по обратной стороне телефона, а не по экрану. И секунды не проходит, как высвечивается новое сообщение.
Старшая сестра: Не надо молчать! ПОКУПАЙ ЧЕРТОВО ПЛАТЬЕ! ОНО БУДТО НА ТЕБЯ ПОШИТО!
Я: Сначала нужно отправить фото организатору.
Старшая сестра: Чуть не забыла. Ладно. Только купи его, что бы она ни сказала.
Пока я копирую номер телефона из нашей беседы в поле для нового сообщения, нервы у меня натянуты до предела.
Я: Привет! Годится ли такое платье на свадьбу Моралесов?
Я прикрепляю самую скромную из сделанных фотографий, где ногу видно совсем чуть-чуть, и отправляю сообщение.
Господи, такая неуклюжая фраза. Замечу в свое оправдание: кто заставляет гостей отправлять наряды на согласование? Я понимаю желание устроить идеальную свадьбу, но господи боже! Как по мне, это уже перебор.
Сама я не планировала устраивать свою свадьбу в каком-то определенном стиле… но, кажется, это уже неважно, да? Я до конца жизни наелась этими свадьбами. С меня хватит!
Стоит мне снова начать рассматривать свое отражение в зеркале, как телефон жужжит. От одного взгляда на экран у меня вспыхивают щеки, и в примерочной вдруг становится душно.
17805559540: Да.
17805559540: Что нужно сделать, чтобы получить на согласование еще одну фотку?
Броуди
Спина болит. Да вообще все болит, чего там!
В баре пахнет маслом для фритюра и потом. Ботинки под столом прилипают к чему-то, наверное, что-то пролили и не вытерли. Как-то шумновато тут для субботнего вечера.
Я прячу лицо под полями шляпы и постукиваю пальцами по стакану с виски. Пока мы здесь сидели, он запотел и стал теплым и скользким.
– Ты сегодня мрачен, как сволочь, – замечает Калеб, не забывая отхлебывать холодное пиво.
На нем футболка пожарной команды Черри-Пика и легкомысленная ухмылка, несмотря на долгую смену в отряде добровольцев пожарной части. Он крутит головой и опорожняет бокал.
Бар «Пиксайд» – наше излюбленное местечко, чтобы напиться и забыться после тяжелого рабочего дня, но с тех пор, как лет десять назад у Калеба с женой родилась дочка, такие посиделки стали наперечет. Поэтому я и поймал его на слове, когда он позвал меня сюда после обеда.
К нам присоединяются еще несколько добровольцев из его отряда, не обращая внимания на испепеляющий взгляд, который я бросаю на Калеба при их появлении. «Больше никого не будет», – обещал он. Вот трепло!
– Сам меня позвал, – самодовольно отзываюсь я.
– Ты ведь не умрешь, если разок улыбнешься. Ты пугаешь официантку.
Я ничего не отвечаю, подношу стакан к губам и допиваю виски. Оно обжигает все внутри, согревая желудок.
Один из новеньких добровольцев решает вступить в наш разговор.
– Говорил тебе, не зови его, Калеб.
– Калеб никуда не ходит без своей дражайшей половины, – вставляет другой.
– Слишком непристойно шутишь для девственника, – огрызается в ответ Калеб.
Следовало бы уже запомнить, как зовут этих ребят, но мне плевать, и я не пытаюсь. Откинувшись назад, я выглядываю из-за спины парня рядом со мной и машу официантке. Она не выглядит напуганной. Может, робкой, но это обычное дело. Я не то чтобы очень дружелюбен, особенно с незнакомыми.
– Повторить? – спрашивает она слишком тихо для такого шумного места, как это.
Калеб отвечает за меня.
– Можешь просто принести ему всю бутылку, Джуэл. Он сегодня не прочь напиться.
Я пытаюсь перестать хмуриться, но, когда Калеб разражается хохотом, понимаю, что ничего не вышло, а я выгляжу как дурак.
– Стакан воды, пожалуйста.
Официантка торопится прочь, слегка качнув подбородком. Я не обращаю внимания на чувство вины, кольнувшее после ее поспешного исчезновения, и принимаюсь разглядывать глубокие борозды на столе.
«Пиксайд» работал еще до моего рождения и нисколько не изменился за прошедшие с тех пор двадцать восемь лет. Эти две одинаковые зазубрины сделаны на столе подростками Броуди и Калебом – наш след в этом заведении, оставленный с помощью моего перочинного ножичка, когда мы побывали тут впервые.
– Воды? – Пришел черед Калеба хмуриться.
Я киваю.
– Завтра вставать с первым лучом солнца.
Дед вот уже несколько недель планировал нашу поездку на аукцион в нескольких часах езды на север. Если я ее отменю из-за того, что накануне перепил виски, он отвесит мне такой подзатыльник газетой, что искры из глаз посыпятся.
– Аукцион, – догадывается Калеб прежде, чем я успеваю ответить. – Зачем ему, чтобы ты опять с ним ехал?
– Хочет, чтобы я взглянул на то, что он пожелает купить, пока он окончательно не решится.
– Еще не забыл, как возиться под капотом трактора, поп-звезда? – спрашивает Даррен, еще один доброволец, но из тех, с кем мне не совсем тошно разговаривать.
Его тонкая подколка меня раздражает, но не настолько, чтобы вступать с ним в спор.
– Буду стараться – не забуду, – ворчу я.
Калеб ухмыляется.
– Броуди под капотом провел больше времени, чем с женщинами.
– Это же не считая твоей мамы? – спрашиваю я, поправляя поля шляпы.
Калеб не так уж неправ. Я лежал под столькими капотами, что и не пересчитать, и не вспомнить. Пока жизнь не увела меня другой дорогой, я думал, что буду заниматься тяжелой техникой, пока мои кости не рассыпятся в прах.
Собравшиеся за столом разражаются громким хохотом, напоминающим волчий вой, и официантка, которая несет мне воду, спотыкается по пути. С мимолетной улыбкой она ставит стакан на стол, и кто-то из добровольцев толкает его ко мне, а потом начинает рассказывать, как на прошлой неделе нашел бродячего котенка под колесом пожарного автомобиля.
Я отключаюсь и выпиваю почти всю воду одним глотком. Виски выжгло давнишнюю боль в горле от пения, сохранявшуюся и после того, как я пару недель избегал напряжения связок, но она уже возвращается. Вода заливает саднящую глотку, принося мгновенное облегчение, которое, как я уже знаю, будет недолгим. К утру боль пройдет, если я не дам Калебу убедить меня надраться и всю ночь горланить под караоке.
Но шансы на это очень малы, почти ничтожны.
– Расскажешь, что привело тебя в такое ужасное настроение, пока не ушел? – очень тихо спрашивает Калеб через стол, и я понимаю, что его никто не должен слышать, кроме меня.
– Утром приезжала Рита. Хотела узнать, как успехи с голосовым покоем.
Калеб дергает бровями, но не поднимает их.
– И?
– Я по-прежнему здесь.
– Ты перетрудился во время своих идиотских гастролей. Я рад, что ты дома. По правде говоря, кажется, весь город рад. Поэтому не рассчитывай – я не расстроен, что твой голос еще не восстановился и ты не можешь снова уехать.
От неприкрытой откровенности его слов у меня сердце колотится в груди.
– Здорово снова пожить на ранчо. Да и деду с бабушкой нужна помощь.
– Предположу, что Рита нашего мнения не разделяет?
Невероятно мягко сказано.
– Она хочет, чтобы я отработал гастроли Киллиана до конца. Я согласился играть на разогреве, а потом просто уехал. Это портит репутацию всей команды. Да и фанаты рассержены.
Гневные сообщения и письма теперь проходят через сотрудников, которых наняла Рита за последние пару недель. У меня больше нет ни к чему паролей.
«Это для твоего же благополучия», – сказала она.
Я не спорил. Не спорю и сейчас.
– Доведи ты тур до конца, мог бы повредить голос так, что небольшой перерыв дело бы не поправил, – шипит Калеб.
– Знаю. Поэтому я до сих пор здесь.
Его лицо уже не такое сердитое, но глаза по-прежнему сверкают. Мы с Калебом как братья. Один готов броситься грудью на амбразуру ради другого. Его желание меня защитить не удивляет. Будь он на моем месте, я вел бы себя так же.