Неразрывная цепь

Завершив укладку, мы продолжили посадку экипажа. Внутри командного модуля помогал астронавт Хэнк Хартсфилд. Когда всё было сделано, ему пришлось выбираться, перелезая через Джо Кервина, — пространство под ложементами было плотно забито снаряжением. В 9 часов утра трое астронавтов стартовали на наивысшую начальную орбиту из всех, когда-либо достигнутых пилотируемым кораблём. Спустя пять витков командный модуль «Аполлон» сблизился со «Скайлэб» на расстояние стыковки.
  
Экипажу понадобилось совсем немного времени, чтобы оценить ущерб. Метеоритный экран отсутствовал, как и солнечная панель номер 2 — именно так и предполагали наземные операторы. Но хорошая новость состояла в том, что солнечная панель номер 1 была цела и частично раскрыта. Пока в Хьюстоне принимали окончательное решение о дальнейших действиях, командный модуль выполнил предварительную стыковку с носовым стыковочным адаптером «Скайлэб».
После обсуждений было решено, что корабль отстыкуется и облетит вокруг частично раскрытой солнечной панели. Пит Конрад управлял кораблём, пока Пол Уэйц, стоя в открытом люке, пытался освободить панель длинным шестом. Астронавты работали изо всех сил, пока командный модуль опасно раскачивался у борта «Скайлэб», — но ничего не вышло. Металлический обломок накрепко заклинил панель, и было принято решение прекратить попытки. Возвращаясь к стыковочному адаптеру «Скайлэб», экипаж столкнулся с новой проблемой: выполнить жёсткую стыковку не удавалось. Многократные попытки не давали результата, и снова пришлось обращаться за помощью к наземным операторам. В итоге была выбрана альтернативная процедура с демонтажем стыковочного зонда, и после трёх часов попыток жёсткая стыковка наконец состоялась. Измотанный экипаж провёл ночь внутри командного модуля, пока Хьюстон передавал на «Скайлэб» команды для её наддува.
На следующее утро начались приготовления к входу на станцию. Сначала взяли пробу атмосферы внутри стыковочного адаптера и признали её пригодной для дыхания. Затем, после открытия люка, трое членов экипажа вплыли внутрь. Условия оказались комфортными, визуальный осмотр показал хорошее состояние отсека. Вскоре Уэйц проник в саму мастерскую и доложил, что там немного тепло, но в целом приемлемо.
По сравнению с командным модулем мастерская казалась почти огромной: она вмещала в пятьдесят раз больше объёма, чем КМ. Конрад доложил, что передвигаться легко и никаких признаков космической болезни ни у кого нет. Дела шли хорошо, и к вечеру тепловой зонтик был развёрнут через шлюзовую камеру наружу. По мере снижения температуры Конрад с экипажем приступили к другим делам.
На протяжении следующей недели проводились ограниченные эксперименты — электричество по-прежнему оставалось в дефиците. Частично раскрытая солнечная панель давала некоторую мощность, но явно недостаточную. На четырнадцатый день Конрад и Кервин вышли в открытый космос в рискованный ВКД, чтобы развернуть панель. Ценой немалых усилий им это удалось, и «Скайлэб» наконец ожил полностью — уютный дом на орбите.
Тем временем дела дома шли неважно. Здоровье Хенны медленно ухудшалось. Особенно тяжёлым оказался день, когда её врач позвонил мне и попросил немедленно приехать на консультацию. Рак распространился по всему телу жены, и медицина была почти бессильна — оставалось лишь попытаться облегчить её страдания. Врач сказал, что наблюдал два десятка подобных пациентов и реально можно рассчитывать ещё на двенадцать–восемнадцать месяцев жизни. Это известие меня сломило. Мне предстояло держать всё в себе. Если Хенна узнает истинный масштаб своей болезни, предупредил врач, она может просто сломиться и уйти за несколько недель.
В тот же день мне нужно было выступить с речью на торжественном ужине клуба «Пионеров». Это должна была быть юмористическая речь о наших днях на мысе и в Космическом центре Кеннеди. Имея всего несколько часов, я не мог отказаться от обязательства. Не могу объяснить, как тяжело было в тот вечер улыбаться и рассказывать смешные истории, пока в глубине сознания неотступно кипели мысли о жене и семье. Это было самое трудное публичное выступление в моей жизни.
Хранить трагическую весть в тайне от близких было очень одиноко. Когда я поделился ею с нашим пресвитерианским пастором, первое, что он сделал, — налил мне очень крепкий стакан виски с водой.
Обман, даже из лучших побуждений, очень трудно поддерживать. Мы строили планы построить дом мечты на юге острова Мерритт, и я уже заключил договор со строительной компанией. В сложившейся ситуации продолжать не имело смысла, и передо мной встала задача расторгнуть контракт, не раскрывая истинной причины. Я объяснил ситуацию строителю — он отнёсся с пониманием. Мы разработали план: он встретится с нами и объявит, что оговорённая сумма оказалась слишком мала и строительство обойдётся как минимум на 30% дороже. Он сыграл блестяще. Я изобразил праведный гнев, заявил, что вообще отменяю всё, и мы поищем другого строителя.
Программа «Скайлэб» шла неторопливым ходом. После запуска второго экипажа я взял четыре недели отпуска. Мы с Хенной совершили большое путешествие в Германию — навестить родных и старых друзей. Облегчение от затяжной болезни было заметно, и это стало одним из самых счастливых периодов для нас обоих за долгое время. Это давало мне утешение: если Хенна всё же уйдёт, мы хотя бы сделали то, о чём она так мечтала.
На протяжении всего оставшегося 1973 года болезнь неуклонно прогрессировала. К новому году стало ясно: скрывать правду от неё бесконечно не получится. Но судьба снова вмешалась и изменила ход событий. Врачи НАСА узнали о клинических испытаниях нового метода лечения рака, проводимых компанией Upjohn. Предполагалось, что массированные инъекции экспериментального препарата помешают злокачественным опухолям атаковать здоровые клетки. Медики приложили немало усилий и добились включения Хенны в это исследование.
Каждый день мы ездили на инъекции к врачу. И вот — к всеобщему изумлению — уже через несколько недель стало ясно, что рак прекратил распространяться. Это была потрясающая новость: никто не рассчитывал на столь разительный результат. Решено было прекратить ежедневные визиты в клинику, и мне показали, как делать Хенне уколы дома. Получать уколы самому я никогда не боялся, но привыкнуть делать их ей было тяжело. Каждое утро я набирал лекарство в шприц и делал укол. К этому так и не привыкаешь.
Состояние Хенны продолжало улучшаться, и последующие обследования принесли весть, на которую мы надеялись, но не смели ожидать. Рак вошёл в ремиссию.
После финальных аккордов программы «Скайлэб» мы начали готовиться к последнему полёту «Аполлона» — экспериментальному полёту «Аполлон» — «Союз» (ЭПАС). Предстоял совместный полёт с советской стороной: три американских астронавта должны были выйти на орбиту и состыковаться с советским кораблём «Союз», экипаж которого составляли двое космонавтов. Несмотря на многочисленные споры о целесообразности этого предприятия, этот проект был мне особенно близок. Во-первых, командиром назначили моего старого друга Тома Стаффорда. Лучшего человека для руководства последней миссией «Сатурн» — «Аполлон» я не мог бы придумать. Но ещё важнее было то, что Дик Слейтон наконец был восстановлен в полётном статусе и полетит в космос вместе со Стаффордом и Вэнсом Брандом. После почти шестнадцати лет ожидания отстранённый астронавт «Меркурия» получал свой шанс.
ЭПАС дал повод для одного из наших последних розыгрышей. Боб Криппен был в составе финального расчёта закрытия «Скайлэб» и должен был выполнять ту же роль в ЭПАС. Поэтому он подолгу бывал на мысе. Боб был очень обаятельным парнем — красивым, с улыбкой за миллион долларов. Подозреваю, многим женщинам он очень нравился.
  
Тщательно всё спланировав, мы разработали изощрённую операцию. Одна из секретарш в здании О&К согласилась привлечь свою симпатичную сестру. На вечеринках, где бывал Крипп, мы всякий раз следили, чтобы молодая женщина тоже присутствовала. Каждый раз она сама искала его и заводила ни к чему не обязывающий разговор.