Учитель (ЛП)

А теперь он разбит.
– Интересно, как у них с Маршей дела, – бормочу я.
– И с детьми, – добавляет она. – Двое в колледже сейчас, да?
Я морщусь, думая о сыновьях Арта. Часть меня хочет попытаться помочь ему деньгами, но он никогда не примет их, да и у нас самих немного остается после наших внушительных ипотечных платежей. Плюс Нейт хочет откладывать на ребенка, которого у нас никогда не будет.
  
– Это так несправедливо, – бормочу я. – Он не сделал ничего плохого, а она...
Тонкие брови Шелби взлетают вверх.
– Мы не знаем этого наверняка.
Я пытаюсь скрыть раздражение, сделав еще глоток кофе. Толку от ссоры с Шелби не будет, особенно так рано утром. В любом случае, вот почему Арту пришлось уволиться. Неважно, что случилось или не случилось. Важно только то, что родители звонили директору и говорили, что не доверяют этому мужчине находиться рядом с их детьми. Арту – самому доброму человеку на свете, у которого не было ни одной злой косточки в теле – больше нельзя было доверять.
– Она у меня в классе, знаешь ли, – говорю я Шелби.
– О?
– Шестой урок.
Я видела только ее фото в списке учеников – оно было сделано около года назад для ежегодника. Никогда не видела ее вживую, но на фото она выглядела до боли заурядно. Ничем не примечательная. Не сильно отличающаяся от того, как я выглядела в том же возрасте.
– Будь осторожна. – На губах Шелби играет улыбка, но в то же время в глазах предостережение. – Эта девочка явно очень нестабильна.
Она может не говорить мне. С того момента, как я увидела имя Аделин Северсон в своем списке, у меня появилось тяжелое чувство в животе. За почти десять лет преподавания я ни разу не просила убрать ученика из своего класса, но в этот раз чуть не сделала это.
У меня ужасное предчувствие насчет этой девочки.
  Глава 4.  
  Адди  
В школе все нормально, пока не наступает ланч.
Ну, то есть, не то чтобы все шло отлично. Это не самый фантастический день в моей жизни. Но все нормально. Многие дети общаются в течение учебного дня, но не обязательно же разговаривать со всеми. Ты заходишь в класс, садишься на стул и слушаешь учителя минут сорок. Потом идешь на следующий урок.
Так что ничего страшного, что со мной никто не разговаривает.
Но ланч – другое дело. Потому что все сидят группами и болтают друг с другом, а если ты не с другими детьми, значит, ты какой–то неудачник, с которым никто не хочет общаться. И сегодня это целиком и полностью про меня.
Не то чтобы у меня раньше было много друзей. Большую часть моей школьной жизни были только я и Хадсон. Мы старались попасть на один и тот же ланч, чтобы сидеть вместе, потому что он не хотел быть один так же, как и я. Забавно, потому что в начальной школе Хадсон был бóльшим изгоем, чем я. У него была смертельная форма «заразы». Я была просто тихой девочкой, которой трудно было разговаривать с незнакомыми детьми, но большинство учеников активно издевались над Хадсоном. Они делали его жизнь невыносимой.
Сегодня, проходя между рядами липких скамеек с подносом, на котором лежат хот–дог, картошка фри рифленой нарезки, несколько пакетиков кетчупа и пакет шоколадного молока, я буквально не знаю, куда мне сесть. Я встречаюсь взглядом с парой ребят, с которыми раньше была дружелюбна, и они быстро отводят глаза.
Хадсон здесь, конечно. Но он устроился за столом Кензи, его светлые волосы взлохмачены, он склоняет голову к ней, увлеченно разговаривая. Хадсон теперь в действительности новая игрушка Кензи. Он официально в высшей лиге и не взял меня с собой. Я не могу его винить.
Но хотелось бы, чтобы он хотя бы снова начал со мной разговаривать.
– Адди! Адди, сюда!
Я поворачиваю голову, чтобы увидеть, кто зовет меня по имени. Это Элла Кертис, которую я знаю только потому, что она самая худая девушка в нашем классе, по крайней мере, фунтов на десять легче остальных. Мы с Эллой едва ли сказали друг другу пару слов за последние два года, но сейчас она сидит на одной из скамеек и энергично машет мне. Она не из тех людей, с которыми я обычно обедаю, но я безумно рада, что меня пригласили сесть с ней. Я плюхаюсь на сиденье напротив нее, бросив поднос на стол, и впервые за день искренне улыбаюсь.
– Привет, – говорю я. – Спасибо.
– Без проблем. – Элла берет картофелину фри одним из своих костлявых пальцев и облизывает с нее кетчуп, но не откусывает. – Мне стало тебя жалко, когда ты просто стояла там, потому что никто не хотел с тобой сидеть.
Я не знаю, что на это сказать. Она права, но мне неловко это признавать. Но я рада, что есть люди, которые все еще разговаривают со мной. Может, моя мама права. Может, все в конце концов просто забудут об этом, и это перестанет быть большой проблемой.
Элла перекидывает свои длинные, жидкие каштановые волосы через плечо, глядя в сторону столика Кензи. Я поворачиваю голову как раз вовремя, чтобы увидеть, как Кензи кладет свою светлую голову на плечо Хадсона.
– Эй, как думаешь, они встречаются? – спрашивает она меня.
– Не знаю, – бормочу я. Я откусываю кусок хот–дога, который на вкус какой–то ненастоящий, даже для хот–дога. По сути, резина.
– Хадсон такой горячий. – Она закончила облизывать первую картофелину и кладет ее обратно. Берет другую и начинает облизывать эту. – Они хорошая пара.
Я мычу в ответ, и ненавижу признавать, что согласна с ней. Они хорошо смотрятся вместе. Золотисто–русые волосы Кензи даже дополняют цвет волос Хадсона, который тоже русый, почти белый.
– А разве вы, типа, не встречались с ним в прошлом году? – наседает она.
Я качаю головой.
– Нет.
Между нами никогда такого не было. Мы с Хадсоном подружились в начальной школе, потому что у обоих были отцы, которых мы стыдились. Но у него ситуация была хуже – по крайней мере, внешне. Моего папы сейчас нет, но в те дни он частенько отключался пьяным в нашей гостиной в луже собственной блевотины, но хотя бы никто в школе этого не видел. А отец Хадсона, с другой стороны, был уборщиком в нашей начальной школе. Его часто видели толкающим швабру и ведро по коридорам и выкрикивающим злые ругательства в адрес детей на польском.
Мы сдружились, и даже когда перешли в среднюю школу и отца Хадсона больше не было рядом, чтобы служить постоянным посмешищем, мы остались лучшими друзьями. Даже когда мы перешли в старшую школу, и Хадсон стал тем парнем, на которого заглядываются девчонки, и сделал себе имя на футбольном поле, он был предан мне. До одного дня...
В любом случае, я не хочу об этом думать.
Элла теперь обливает кетчупом третью картофелину фри. Меня это завораживает. Такое ощущение, что она ест на ланч кетчуп, а картошка фри – лишь средство доставки основной еды. Справедливости ради, я тоже так делала, когда мама заставляла меня есть сельдерей с арахисовым маслом. Но какой ребенок захочет есть сельдерей? А картошка фри – это картошка фри!
– Я дико ненавижу первый день в школе, – говорит Элла. – Вообще–то, я ненавижу школу в целом. Так тупо, что мы должны приходить сюда каждый день и нас заставляют учить всякую ерунду, которая никогда больше не пригодится.
– Наверное, – Я не против учебной части школы. Не поэтому я не хотела сегодня сюда идти.
– Как тригонометрия. – Она морщит свой веснушчатый нос. – Типа, бро, когда это вообще пригодится в жизни? Серьезно, пустая трата времени. Кто у тебя ведет тригонометрию?
– Миссис Беннетт.
Она стонет.
– Она полная стерва. Она задает кучу домашки, и у нее суперсложные тесты. По крайней мере, я так слышала.
  
Отлично. А математика всегда была моим самым слабым предметом. Год начинается просто замечательно.
– А мистер Беннетт у меня ведет английский.
Это вызывает у нее хихиканье.
– Окей, это, наверное, компенсирует. Сестричка, мистер Беннетт горячий. Между этими двумя серьезное расхождение в уровне горячности. Типа, как он вообще на ней женился?