Варяг IV (СИ)

Я смотрел на них и чувствовал, как по сердцу разливается доброе тепло. И это было прекрасное ощущение.
— Знаешь, Эйвинд, — сказал я, отламывая кусок твердого, соленого сыра. — Глядя на то, как ты сегодня тост держал, я подумал — неплохо бы тебе и самому семью завести да остепениться. Ты можешь осесть на своей земле. У тебя же есть тот надел у фьорда, что я тебе выделил после битвы с Торгниром. Место хорошее. Рыбное. Дом бы поставить да хозяйство наладить…
  
Эйвинд, только что собиравшийся отпить очередной глоток, фыркнул так, что мед потек у него по бороде.
— Что⁈ Мне? Да ты издеваешься, брат! Или мед уже в башку ударил?
— А что? — вступила Астрид, и ее глаза лукаво блеснули в свете огня. — Ты же мужчина хоть куда. Воин известный, с добычей не скупишься. Девушки на тингах на тебя заглядываются, я видела. У тебя есть и имя, и земля. Чего не хватает? Только хозяйки в доме.
— И сидеть там, как барсук в норе, сторожа свой сыр и капусту? — Эйвинд поморщился, будто откусил лимон. — Нет уж, благодарю покорно. Я человек вольный, как морской ветер. Мне бы костер походный, друзей по бокам да врага на горизонте — чтобы было ради чего клинок точить. А жена… — он махнул рукой, — жена, это же… ответственность. Это ты должен быть дома, а не в дракаре. Детей растить. Споры соседей судить. Кур доить… Я на такое не годен. У меня терпения не хватит.
— Годится любой, у кого сердце не из камня, — мягко, но настойчиво сказала Астрид. — И кому есть что защищать, кроме своей собственной спины.
— У меня сердце не из камня, — парировал Эйвинд, и в его голосе вдруг прозвучала неожиданная серьезность. — Оно в груди бьется. И бьется оно в такт веслам на воде, крику чаек и свисту ветра в снастях. А не скрипу колыбели или ворчанию жены. Нет уж, дорогие мои. Оставьте меня в покое с вашими семейными радостями. Я — одинокий волк. И мне так лучше.
Он отпил большую порцию меда, давая понять, что разговор закрыт. Но в его глазах мелькнула тень сомнения.
Мы не стали дальше настаивать. Время текло медленно и сладко, как сам мед на дне кувшина. Позже, когда чаши опустели, а огонь в очаге прогорел до багровых, мигающих углей, мы разошлись. Эйвинд, немного пошатываясь, отправился в свою каморку у конюшни, которую он облюбовал за тишину и близость к лошадям, мол там теплее и спокойнее.
Я же проводил Астрид в нашу горницу, помог ей снять тяжелое дорожное платье и расчесал ее длинные рыжие волосы гребешком из китовой кости. Она сидела на краю кровати, устало опустив плечи. В свете нескольких лучин ее кожа казалась перламутровой, а россыпь веснушек сверкала золотой пылью.
— В последние дни ты был чересчур заботлив. — прошептала она, когда я наконец лег рядом и притянул ее к себе, укрываясь общим меховым покрывалом.
— Да я просто испуган. — честно признался я, уткнувшись лицом в ее шею, вдыхая знакомый, успокаивающий запах. — Как мальчишка перед первым боем. Только хуже.
— Я тоже боюсь. — призналась она. — Это странный страх. Хороший. Как перед большой, неизведанной дорогой. Ты не знаешь, что в конце, но идти — страшно и радостно.
Ветер завывал за толстыми бревенчатыми стенами, поскрипывало дерево, тихо потрескивали угли в очаге — все эти звуки успокаивали и нагоняли сон…
Астрид заснула почти мгновенно, укрытая теплом, усталостью и моим телом.
А я лежал, смотрел в темноту под потолком и не находил себе покоя.
Мысли, сдержанные пиром и разговором, вырвались на волю и закружились в голове бешеным хороводом. Вскоре я стану отцом… В этом мире, где «завтра» не обещано никому. Где смерть — частый гость, а болезнь — темный неумолимый владыка. Что я смогу дать своему ребенку? Трон хрупок, богатство можно отнять, а безопасность не может гарантировать даже самый свирепыйконунг.
Я вдруг вспомнил свой старый, потерянный мир. Стерильные палаты, вакцины в шприцах, полки библиотек, переполненные мудростью веков. Там было свое безумие, но ребенок мог вырасти, даже не видя настоящей крови. Здесь же кровь была частью воздуха.
И мне предстояло строить для своих детей новый мир посреди этого старого, жестокого и прекрасного. Мысли о стройке вернулись тяжелой патокой. Они принесли с собой эхо слов Лейфа: «Недовольные уже сидят по хуторам и ворчат у очага… Многие считают тебя чужеземцем и выскочкой… А чего боятся, то ненавидят. И стараются уничтожить».
Мой ребенок еще не родился, не сделал первого вздоха, а уже был мишенью. Потому что он — мое продолжение. Мое слабое место. Моя любовь, выставленная напоказ перед всем миром.
Я не мог больше простолежать. Беспокойство гнало меня прочь из теплой постели. Осторожно, с привычной ловкостью воина, я высвободился из объятий жены, укрыл ее мехами до самого подбородка. Она вздохнула во сне, повернулась на бок, подтянув колени к груди. Луна, пробиваясь сквозь щели в ставне, упала серебристой полосой на ее щеку, высветив влажную полоску слезы, засохшей во сне.
Я быстро оделся и захватил с собой теплый плащ из волчьей шерсти. Затем вышел в сени.
Там, у дубовой двери, сидели мои верные хускарлы. Гор и Алрик мгновенно вскочили, когда увидели меня. Они всем видом показывали, какие они бравые ребята.
— Конунг! — выдохнул Гор. Его глаза были мутны от сна, но тело уже было готово к бою. — Что-то случилось?
— Ничего такого. — бросил я. — Просто не спится. Пойду пройдусь, освежу голову.
Парни переглянулись. Алрик покачал головой.
— Ночью, конунг? Мороз ведь лютый. Да и… неспокойно нынче. Позволь нам сопроводить тебя для порядка.
— Нет. — мой отказ прозвучал резче, чем я хотел. — Я пойду один.
— Но, конунг, — начал Гор, в его голосе сквозила неподдельная тревога. Они отвечали за мою жизнь. Это был их долг, их честь. А я своим пожеланием рушил все их представления о должном.
— Это приказ… — сказал я мягче. — Останьтесь здесь. Стерегите этот дом и Астрид. Это сейчас важнее. Поняли?
Они вытянулись по струнке, нехотя повинуясь железной дисциплине, которую я же в них и вбил. В их глазах читалась обида. Они чувствовали себя ненужными.
— Поняли, конунг. — глухо сказал Алрик.
Я вышел во двор, захлопнув за собой тяжелую дверь. Ночь впилась в меня морозными шершавыми пальцами. Воздух обжигал легкие, как крепкий хмельной напиток. Полная и безучастная луна висела на черном равнодушном небе, и её свет окутывал Буянборг, превращая бревенчатые дома и пустые заснеженные улицы в декорацию из инея и теней. Все выглядело нереальным и хрупким…
Я прошел через спящие улицы к главным воротам. Стражник, закутанный в меха, удивленно захлопал заиндевевшими ресницами.
— Открывай. Я ненадолго.
Скрипнули тяжелые железные засовы, массивные створки ворот с глухим стоном приоткрылись ровно настолько, чтобы я мог протиснуться. Я вышел за частокол, в белое безмолвное и бесконечное поле.
Ветер гудел в ушах низким, тоскливым басом, гнал по земле поземку, вздымая облака алмазной пыли. Я шел, не думая о направлении. Ноги сами несли меня по утоптанной, знакомой тропе, ведущей от ворот к старой роще на окраине поселения.
Я не верил в предсказания. Не верил в руны, говорящие голосом судьбы. Не верил в богов, плетущих нити человеческих жизней за ткацким станком. Я верил в причину и следствие. В силу знания. В упрямство воли.
Но сейчас я был готов ухватиться за любую соломинку. За любой знак, любой намек, который даст хоть крупицу уверенности в завтрашнем дне.
«Человек рационального мышления собирается обратиться к местной ведьме… — с горькой усмешкой подумал я. — Дожили, блин…»
Хижина вёльвы стояла на самой опушке, в стороне от других домов, как будто стыдясь соседства. Она была низкой, приземистой, почти вросшей в землю, крытой дерном и мхом, из-под которого торчали жерди. Из дыры в крыше поднимался тонкий неспешный столб дыма.
  
Перед крыльцом, под нависающим скатом крыши, горел костер. Он отгонял на два шага непроглядный мрак и лютый холод. И у этого костра, на обрубке старого дуба, сидела хозяйка.