Варяг IV (СИ)
А впереди маячили еще более амбициозные проекты: городской водопровод, канализация, горячая вода в общую баню. Я уже набросал чертежи, и Торгрим, увидев их, только крякнул и почесал затылок: «Конунг, ты решил всех богов переплюнуть?»
Мне хотелось создать удивительный город. Город, в котором моим детям будет комфортно жить. И вроде как у меня получалось. Но до полной идиллии было еще очень-очень далеко.
Внизу, на плацу, кипела жизнь.
Мои херсиры отрабатывали различные приемы. Они двигались парами, тройками, иногда целыми шеренгами, и грохот деревянных мечей о деревянные щиты доносился до меня даже сквозь весенний ветер. Там были и женщины-воительницы. Одна из них, рыжеволосая, с россыпью веснушек на лице, только что уложила на лопатки здоровенного парня, который был выше ее на две головы. Он рухнул на землю с глухим стуком, взметнув фонтан грязи, и она тут же приставила деревянный меч к его горлу.
— Мертв, — сказала она спокойно. — В следующий раз смотри под ноги, а не на мои сиськи.
Парень засмеялся, признавая поражение. Встал, отряхнулся, и они снова сошлись в учебном поединке.
Истинные викинги.
Я усмехнулся, опираясь на перила балкона. Солнце пригревало спину, ветер играл с моими волосами…
И всё же… Как быстро летело время! После разговора с Берром прошло четыре месяца. Это много и мало одновременно. Много, если считать события, которыми они были наполнены. Мало, если думать о том, сколько еще предстояло сделать.
С Эйвиндом мы организовали питейные заведения по всему Буяну. Таверны вырастали даже в мелких деревушках, затерянных среди лесов и болот. Эйвинд носился по острову как угорелый, лично выбирая места, договариваясь с хозяевами, нанимая людей. Помню, как он вернулся из одной такой поездки — весь в грязи, борода свалялась, глаза горят.
— Рюрик! — закричал он еще с порога. — Ты не поверишь! В Рыбьей Бухте такая таверна будет — пальчики оближешь! Там одна вдова, мужа в прошлом году медведь задрал, так она одна с тремя детьми мыкается. Я ей предложил — она чуть не расплакалась. Говорит, век буду Фрейра благодарить за твое здоровье.
Я слушал его и улыбался. Он вкладывал в это дело всю свою кипучую энергию, и у него получалось.
Секрет был прост: люди много работали на стройке Новгорода, на заготовке леса для будущих кораблей, в кузнях, на рудниках. Им требовалась разрядка. Место, где можно выпить, поесть горячего, послушать скальда, поговорить с друзьями.
И на эту разрядку у них были деньги.
Я платил каждому занятому человеку за его труды из собственной казны. Не скупился. Честная работа стоила честной оплаты.
Благо ресурсов хватало.
Железо и серебро, которое мы начали добывать в горах, шло на инструменты, монеты и оружие. Лес из Сумрачного леса — на дома и корабли. Рыба из фьордов — на еду и на продажу заезжим купцам. Деньги текли рекой, и я направлял этот поток туда, где он был нужнее всего.
Часть заработанного люди спускали в тавернах. А таверны принадлежали отчасти мне. Деньги возвращались.
Я называл этот круг «экономикой». Эйвинд называл «колдовством». Берр называл «гениальностью». Астрид просто пожимала плечами и говорила: «Главное, чтобы все были сыты».
Платил я щедро. Поэтому новгородцы и буянборгцы с пониманием отнеслись к маленьким, посильным ежемесячным поборам. Я назвал их так же, как они назывались и в моем мире — налоги.
Конечно, были и те, кто возмущался. Старые бонды, привыкшие к вольнице. Хёвдинги, считавшие, что конунг должен кормиться с войны, а не с мирного труда. Люди, которым любое новшество казалось покушением на древние устои.
Я помню одного такого — звали его Альв, старый, сморщенный, как сушеная рыба, но глаза злые, колючие. Он пришел ко мне на тинг и орал так, что слюна летела во все стороны: «Ты что удумал, выскочка⁈ Дань с нас собирать, как с каких-то южан⁈ Мы свободные люди, мы никому не платили, даже Бьёрну, да угостит его мёдом Тор, платили только по доброй воле, а ты…»
Я спокойно его выслушал, а потом сказал: «Альв, ты уже три месяца работаешь на стройке. Твоя жена ходит в нашу баню. Ты ел хлеб из нашего зерна и пил мед из наших запасов. Ты хочешь отказаться от всего этого?»
Он замолчал. Засопел. Потом плюнул под ноги и ушел, бормоча что-то про «проклятые новшества». Но налог заплатил.
Новая служба порядка под руководством Берра быстро решала все эти сложности. Без урона моему авторитету и без урона здоровью недовольных. Тем, кто отказывался платить, объясняли: без взноса в общую казну не будет доступа к общественной бане, городские стражники не станут наводить порядок у твоего дома, тебя не возьмут в следующий поход и не пустят охотиться в ярловских угодьях. Мера за мерой — и к третьему месяцу даже самые упрямые привыкли и перестали ворчать.
Налоги. Смешное слово для этого края. Но оно работало.
С Сумрачным лесом тоже пришлось изрядно попотеть.
Люди опасались туда ходить. Слишком много слухов ходило о проклятом месте, о духах, что живут в чаще, о тропах, что меняются для тех, кто им не рад. Мои объяснения про болотный газ, про гнилостные испарения, про природные яды — они слушали, кивали, но в глазах все равно стояло суеверное почтение. Почтение перед неизвестным. Почтение перед тем, что не можешь объяснить.
Пришлось идти самому.
Я собрал отряд из самых отчаянных, самых доверенных людей. Их было два десятка. Эйвинд рвался со мной, но я оставил его в городе — кто-то должен был следить за порядком. Мы вошли в лес, когда солнце стояло высоко, и ветер дул с моря, разгоняя ядовитые испарения. Я велел каждому намочить тряпки и дышать через них. Объяснил, куда смотреть, чего опасаться, где можно ступать, а где — лучше обойти.
Мы прошли через чащу за два дня. Ночевали у костров, выставив двойные караулы. Нашли реку — глубокую, быструю, с чистой водой, которая неслась к морю, огибая скалы и валуны. Место для лагеря было идеальным: ровная поляна у самой воды, защищенная от ветра высокими соснами.
Первые несколько дней люди косились на лес, но постепенно привыкли. Лес оставался просто лесом — мрачным, сырым, но вполне обычным. Один из плотников подошел ко мне через неделю и сказал: «Конунг, я тут останусь. Семью привезу. Место хорошее, рыбы много, лес рядом. Чего мне в городе делать? Я лес люблю. Он меня кормил всю жизнь».
Я взглянул на него. В его глазах была спокойная уверенность человека, который нашел свое место.
— Да оставайся, — сказал я. — И другим скажи. Кто захочет — пусть селится.
Лесорубов и плотников стало больше. Они рубили деревья, обтесывали бревна, сплавляли их по реке вниз, к морю. Там, в устье, мы организовали верфь. Прямо на берегу, под открытым небом, закладывали кили будущих драккаров.
Люди работали с утра до ночи. Платил я им щедро, кормил досыта, выдавал теплую одежду. Постепенно в лесу выросла целая деревня — десятки домов, амбары, кузница, баня. Люди приезжали с семьями, ставили избы, распахивали огороды. Лес перестал быть страшным. Он стал кормильцем.
Я вовсю организовывал промышленные районы.
В горах, между Буянборгом и Новгородом, удалось организовать поселение рудокопов. Руду нашли там, где я и предполагал — в старых, поросших мхом скалах, о которые веками бились волны. Железо было хорошим, плотным, без лишних примесей. А в одном месте, глубоко в расщелине, нашли еще одну жилу серебра.
Там же я решил расположить кузницы и литейные цеха.
Я убил много дней на то, чтобы на пальцах объяснить местным мастерам технологию чеканки простой монеты. Торгрим слушал, хмурил брови, задавал вопросы и снова слушал.
— Конунг, — говорил он, — ты хочешь, чтобы я из серебра делал кругляши с картинками? А зачем? Серебро и так серебро, его можно взвесить.
— А если я тебе дам десять таких кругляшей, — отвечал я, — и скажу, что они стоят столько же, сколько эта гривна, ты поверишь?
— Поверю, если ты так скажешь.
— А если тебе даст их чужой купец? Ты будешь каждый взвешивать? Каждый пробовать на зуб?