Варяг IV (СИ)

Она посмотрела на меня долгим взглядом, а затем по ее лицу расплылась робкая улыбка.
— Глупый.
— Но все зовут меня мудрым. — усмехнулся я.
— Нет… Ты глупый, упрямый и самый любимый…
Она потянулась к моим губам, и я поцеловал её — медленно, осторожно, чувствуя, как её пальцы вплетаются в мои волосы. Я хотел большего, но знал, что нельзя — поэтому отстранился первым, хоть это и было очень тяжело.
  
— Ты издеваешься, — сказала она.
— Над самим собой… Мне очень тяжело сдерживаться. Поверь…
Она вздохнула, откинулась на валун. Потом повернула ко мне лицо, и я увидел в её глазах девичье лукавство.
— Рюрик.
— Мм?
— Сколько женщин у тебя было? До меня.
Я опешил. Вопрос ударил с той стороны, откуда я его совсем не ждал. Я смотрел на неё, пытаясь понять — шутит она или нет. Глаза смеялись, но в уголках губ затаилось что-то более серьёзное.
— Это важно?
— Мне просто интересно.
— Ну, конечно! — протянул я, чувствуя, что дело запахло жаренным.
— Ну расскажи… — заканючала она.
Я перевел взгляд на море… В голове проносились обрывки другой жизни: пустые квартиры; короткие связи, которые не оставляли следа; женщины, чьи лица я уже не помнил. И не было ни одной, ради которой я бы захотел остаться.
— Не помню, — угрюмо сказал я.
— Не может быть.
— Правда. Были… но я не помню. Ни лиц, ни имён.
Я вновь посмотрел на Астрид. Ее лицо изменилось, как река, которая нашла глубину: лукавство отступило, и на его месте проступила предельная внимательность.
— Почему?
— Потому что они были неважны.
— А я важна?
— Ты — всё.
Она смутилась, стрельнула глазками, а затем довольно улыбнулась.
— Значит, я у тебя первая?
— И последняя.
— Это хорошо. — Она пригласила меня сесть рядом, а затем положила руку мне на грудь. — Потому что если бы у тебя была другая, я бы её убила.
Я не удержался от смеха.
— Ты бы нашла её в той земле, откуда я пришёл?
— Нашла бы. Не только ты у нас упрямый!
Она прижалась ко мне, я почувствовал, как её живот упирается мне в бок, как бьются под ним два сердца.
— Врёшь, наверное. — с видом всезнайки выдохнула она. — Какая-то точно была… Ты слишком хорош для одиночества…
— Я сказал правду.
Астрид улыбнулась… В этой улыбке спряталось всё тепло этого долгого лета. Она наклонилась, поцеловала меня, едва коснувшись губами моих губ, словно проверяла, не растаял ли я в полуденном свете.
— Хорошо, — сказала она. Её голос стал мягче, как льняное полотно, что сохнет на солнце. — А теперь иди и собери мне цветы. Я хочу сплести венок… На счастье.
Она заметила куст шиповника на краю обрыва. Потянулась к нему, но живот мешал, и она только вздохнула.
— Вот этот красивый…
Я сорвал ветку — с тремя распустившимися цветами и одним бутоном. Протянул ей.
— Этого достаточно?
— Нужно больше.
— Ну, зачем тебе этот венок?
— Я же сказала: на счастье! Да и на тебя хочу посмотреть. — Она взяла ветку, повертела в пальцах. — Ты никогда не был победителем скальдического состязания. А я хочу, чтобы ты им был. Всем талантливым на макушку вешают венок.
— Я и так скальд.
— Рюрик…
— Ох… Но я это сделаю только потому, что ты беременна…
Я приносил охапку за охапкой, и вскоре цветы у моих ног лежали такой грудой, что я едва смог отыскать землю между ними. Астрид взялась за работу: её пальцы мелькали в траве, как спицы, которые вяжут парус на ветру, — быстро, ловко, без единой заминки, будто они делали это всю жизнь, будто они знали этот танец стеблей и лепестков ещё до того, как я впервые увидел её на причале.
В той жизни я читал саги, где венки дарили героям, возвращавшимся из походов, где их сплетали девушки для тех, кого любили, где их клали на грудь павшим, чтобы боги узнали своих. Я мог пересказать эти истории, мог объяснить, что значит каждый цветок, какая трава к какому богу обращена. Но я не знал, как пахнет венок, сплетённый руками женщины, которая всю жизнь ждала тебя. Как он ложится на голову, как тяжелеет к вечеру, как путается в волосах, если надеть его небрежно. А теперь сидел на холме, смотрел, как жена плетёт для меня венок, и думал, что, наверное, я всё-таки что-то понимал в этих древних обычаях. Мой венок создавался для этой минуты. Для её пальцев в моих кудрях. А остальное — было мифом…
Венец получился большой и пышный. Астрид подняла его, придирчиво осмотрела со всех сторон и надела мне на голову.
— Ну и вид у тебя, конунг.
Я чувствовал, как лепестки щекочут лоб, как ветер шевелит ромашки, как тяжёлые колокольчики бьют по вискам. Я поднял руку, чтобы поправить сползающий набок венок, но она снова перехватила мои пальцы.
— Не трогай.
— Он съезжает.
— Пусть съезжает. Это я его надевала, мне и поправлять.
Она приподнялась, осторожно, чтобы не потревожить живот, и поправила венок, пригладив выбившиеся ромашки. Её пальцы задержались на моих волосах дольше, чем нужно было.
Затем Астрид заметила, что на дне опустевшей корзины что-то лежало. Потянулась, вытащила свёрток, развернула ткань.
— Лира? — Она взглянула на инструмент, потом на меня. — Такая маленькая…
— Сюрприз.
— Ты сочинил новую песню?
— Я спою, если ты обещаешь не смеяться.
— Кхм… Тогда обещаю.
Я взял свою новенькую лиру. Струны были настроены ещё дома — я провозился с ними полночи, пока Астрид спала. Я не умел играть так, как настоящие скальды, но этого было достаточно. Струны слушались, и звук был чистым, печальным, как ветер в снастях перед дальней дорогой.
Она устроилась поудобнее, опираясь спиной на валун, подложив под живот свернутый плащ. Ветер шевелил её волосы, и она не убирала их, а только смотрела на меня.
Я еще раз ударил по струнам и запел:
Сто раз «прости», сто раз «люблю»
Всем сердцем: радостью и болью!
За что? Сейчас я объясню,
Ты мне, как дождь — засеянному полю…
Голос вышел тихим, почти неуверенным, но с каждым словом я чувствовал, как он крепнет, находит опору в струнах, в её дыхании, в том, как она слушает — не двигаясь, не отводя глаз.
Люблю глаза твои…
В них зимний росчерк
Снежинок льдистых, голубых,
Капель весенняя и почерк
Да Винчи, Бога и луны!
Я пел, и струны звенели под пальцами. Я чувствовал, как в этом звуке оживает то, что мы, мужчины, порой не в силах сформулировать, но отчетливо чувствуем по отношению к любимым женщинам…
Люблю твой голос…
Он мягче перышка фламинго,
Он слаще мёда из Тайги,
Он — песнь Джульетты о любимом…
Он — жизнь эдемская в ночи.
Ветер шевелил её волосы, срывал лепестки с моего венка, но она не отводила взгляда, и я пел для неё, только для неё, забыв о том, где мы, забыв о времени, забыв обо всём, кроме её глаз.
Люблю уста твои…
Что жарче солнечной короны…
На вкус, как сурья на меду —
Как бедняку — звенящие дублоны,
Как первый грех, разбуженный в раю…
Голос срывался, когда я брал высокие ноты, пальцы путались в струнах, но это не имело значения. Я пел не для того, чтобы меня слушали боги или скальды. Я пел только для неё.
  
Люблю твой запах…
Ты пахнешь морем и лесами,
Закатной негой и грозой,
Святыми в кельях образами