Варяг IV (СИ)

Зал захохотал так, что факелы затрещали, а с потолка посыпалась пыль. Эйвинд поднял кубок, отсалютовал невидимым богам и одним глотком осушил его до дна.
Затем он повернулся к Ингунн. Его взгляд стал серьезным.
— А ты знаешь, — сказал он, ни капли не смущаясь. — я ведь тебя давно приметил. Еще когда ты на плацу троих уложила. Думаю: вот это женщина! С такой и в бой не страшно, и домой возвращаться — в радость.
  
Ингунн подняла бровь.
— Ты невесту себе ищешь или просто языком треплешь?
— А что, если и то, и другое? — он подмигнул.
Она покачала головой, но щеки ее порозовели.
— Ты неисправим, Эйвинд.
— Надеюсь, — сказал он.
Я смотрел на них и думал: «Они хороши вместе. Простые, настоящие, без этой проклятой политики, которая отравляет все вокруг».
Асгейр, сидевший неподалеку, поднял кружку и гаркнул:
— Эйвинд, хватит там бабиться! Давай лучше споем! Я знаю одну хорошую песню про Тора и великанов!
— Давай! — заорали из толпы.
Асгейр затянул низким, раскатистым голосом, и зал подхватил. Песня была старой, грубой, с неприличными куплетами, но пели все — от мала до велика. Даже Астрид тихо подпевала, и я слышал, как ее голос вплетается в общий хор.
* * *
Берг был одним из тех немногих дружинников конунга, кого впустили в главный зал. Он сидел, вжавшись в стену и много пил — кубок за кубком, мёд за мёдом. Не закусывал, не разбавлял водой, не разговаривал с соседями. Просто пил, надеясь, что хмель притупит то, что жгло его изнутри.
Но всё было тщетно…
Глаза не отрывались от Ингунн и Эйвинда. Она смеялась его шуткам. Он брал ее за руку. Он касался ее плеча. И похоже, ей это нравилось…
Каждый раз, когда это происходило, Берг вздрагивал.
Внутри поднималось что-то черное, горячее, липкое.
— Тяжело смотреть, да?
Берг вздрогнул.
Рядом, на скамью, тяжело опустился Колль. Старик сел так, будто ноги не держали его, будто каждый шаг давался ему с трудом. Но глаза старого хёвдинга были острыми и цепкими, они видели всё. И то, что происходило в зале, и то, что происходило в душе Берга.
— Не твое дело, — огрызнулся молодой дружинник.
Колль налил себе мёда. Отпил и поморщился…
— Слишком сладкий, — сказал он. — Не люблю сладкое. А вот горечь… горечь я понимаю. Горечь — она настоящая. Она не обманывает.
Он кивнул в сторону Ингунн.
— Она хороша, — сказал он. — Сильная, красивая. Такая женщина достойна лучшего мужа. А не того, кто развлекается с каждой юбкой, кто пьет с утра до ночи, кто не знает, что такое верность.
Берг сжал кубок так, что костяшки побелели.
— Он ярл.
— А ты — воин, — сказал Колль. — Ты прошел с Рюриком все битвы? Сражался с Торгниром? Стоял на стенах, когда они шли на приступ?
Берг выпрямился.
— Я еще с Харальдом сражался… Да и на стенах был, когда Торгнир пытался нас штурмом взять. Я видел, как падают мои товарищи. Я видел, как кровь течет по бревнам. Я убил пятерых. Вот этими руками.
— И что ты получил за это? — Колль наклонился ближе, его голос стал тише, вкрадчивее, как у змеи, которая готовится к броску. — Землю? Имя? Серебро? Нет. Ты получил право таскать бревна на стройке, пока твоя женщина смотрит на другого.
Он налил Бергу еще.
Парень выпил не глядя.
Колль наклонился к самому его уху.
— Из-за любви и убить не жалко, парень, — прошептал он. — Запомни это. Любовь — она сильнее долга. Сильнее чести. Сильнее страха. Ради любви люди убивали ярлов и разрушали королевства. Ради любви можно всё! Фрейр тому свидетель!
Он поднялся, тяжело опираясь на стол, и ушел, оставив Берга одного.
Дружинник остался сидеть, сжимая пустой кубок.
Внутри него что-то сжалось, потом разжалось, и чёрное, горячее, липкое хлынуло наружу — неудержимо, как лава из треснувшей скалы. Он больше не владел собой. Или впервые владел по-настоящему.
Эйвинд тем временем отлучился — то ли за новой бочкой мёда, то ли по нужде, то ли просто чтобы размять ноги и глотнуть свежего воздуха.
Ингунн осталась одна. И это был идеальный момент…
Она поправляла платье, одергивала рукава, отпивала из кубка маленькими глотками. Смотрела на огонь и на гостей, которые веселились, не замечая ничего вокруг. Не смотрела она лишь на него…
Берг встал из-за стола.
Ноги были ватными, но он приказал им идти! Через весь зал. Мимо столов, мимо скамей, мимо пьяных лиц и пустых кубков. К ней. Лишь только к ней…
— Ингунн…
Она обернулась, нахмурившись.
— Берг? Ты пьян?
— Немного, — сказал он. — Я хотел сказать…
— Что?
Он мялся. Слова застревали в горле, путались, не хотели выходить. Он смотрел на нее — на ее глаза, на губы, на волосы, которые горели в свете факелов, и не мог вымолвить ни слова.
— Я всё для тебя сделал бы, — выпалил он наконец. — Всё. А ты… ты даже не смотришь на меня.
Она устало вздохнула.
— Берг, ты хороший парень. Но ты перебрал. Иди проспись. А завтра мы поговорим.
— Завтра? — переспросил он. — А сегодня ты будешь с ним? С ярлом Эйвиндом?
Ингун поджала губы.
— Это потому что он ярл? — повысил он голос. — Потому что у него есть имя? Земля? Серебро? А я — никто? Да⁈
— Берг, прекрати.
— Я НЕДОСТАТОЧНО ХОРОШ ДЛЯ ТЕБЯ⁈ — заорал он и схватил ее за руку.
Девушка дернулась.
В этот момент между ними возникла Зельда.
— Отойди. — ее голосом можно было тушить вулканы. — И не делай глупостей.
Берг оскалился.
— А ты кто такая? Не лезь не в свое дело!
— Ингунн — моя подруга, — сказала Зельда. — А ты — пьяный дурак. Уйди, пока можешь.
— Это ты уйди, шлюха! — выкрикнул Берг.
Слово сорвалось раньше, чем он успел подумать.
Он увидел, как изменилось лицо Зельды. Как побелело. Как сжались губы. Как глаза потемнели.
Он хотел сказать что-то еще, извиниться, объяснить, что это не со зла, что он просто…
Но не успел.
Лейф возник будто из воздуха.
Огромный, плечистый, лицо перекошено яростью. Он стоял между Бергом и Зельдой, заслоняя ее собой, и его тень падала на пьяного парня, накрывая его с головой.
— Что ты только что сказал? — пророкотал ярл Альфборга.
Берг попятился, уперся спиной в стол, за которым только что пил. Кубки зазвенели, опрокинулись, мёд потек по столу, капая на пол.
— Я… не хотел… — пробормотал он.
— Ты назвал мою женщину шлюхой, — сказал Лейф. — При всех.
Ингунн бросилась между ними.
— Лейф, стой! Он пьян! Он не соображает, что говорит!
Лейф осторожно отстранил ее.
— Уйди, — сказал он. — Это не твоя драка.
— Я не хочу драться! — закричал Берг. — Я…
Ингунн размахнулась и ударила его по щеке.
— ПРОСНИСЬ, ДУРАК! — закричала она. — Ты позоришь себя!
Берг не помнил, как его рука схватилась за нож. Лезвие блеснуло в свете факелов, и кто-то крикнул: «Стой!»
Но он не слышал.
Перед ним вырос проклятый Эйвинд.
— Опусти нож, парень, — сказал он спокойно. — Не делай глупостей.
— Это всё из-за тебя! — заорал Берг. — Ты во всём виноват! Ты…
Но договорить он не успел. Лейф отодвинул Эйвинда плечом и метнулся к Бергу — быстро, как удар молнии. Рука взметнулась вперёд, пальцы сомкнулись на лезвии.
Кровь хлынула из ладони Лейфа — густая, горячая, залила запястье, закапала на пол. Но ярл Альфборга даже бровью не повёл. Лицо оставалось спокойным, будто боль была не про него. Берг смотрел на эти пальцы, сжимающие его нож, и в его глазах рос ужас.
— Ты хотел крови? — спросил Лейф. — Так получай.
Свободной рукой он ударил Берга в лицо.
Хрустнул нос. Звук был сочным, мокрым — таким, какой бывает, когда спелый арбуз бросают на камень. Кровь хлынула из ноздрей Берга, заливая подбородок, рубаху, смешиваясь с потом. Он замычал, попытался вырваться, но Лейф держал крепко — и за нож, и за глотку.
  
— Этого достаточно? — спросил Лейф.