История Кузькиной матери (СИ)
– А кто тебя спрашивать станет? Или, может, Харитоновым тебя продать? Ивана тут снова женим? – предложила я и зашагала к выходу.
– Ба-арыня, не вели Матрёну ре-езать, не вели, как же я без её! – завыл Иван и бросился в ноги.
– Если следом за мной выйдет, послушаю тебя, а если лежать останется, мое дело барское, – с этими словами я вышла.
– Тута я, тута, вот она, – раздалось за спиной.
– Тогда давай по делу будем с тобой говорить. Тимофей сказал, мол, ты в деревне всё знаешь. Отчего голодно? Про то, что от вас увезли рожь, знаю. Ещё чего? – серьезно, снова пытаясь поставить руки в боки, спросила я. А сама разглядывала бабу размером с небольшой дом.
Стоящий за ее спиной Иван был на полголовы ее ниже, а мне, чтобы смотреть ей в глаза, приходилось задирать голову вверх. Была она ростом, наверно, под сто девяносто сантиметров. Руки валиками, но не жирные, а мышцы перекатывались под тонкой рубахой, грудь размера пятого, не меньше, да и бедра при этом не в обхват. Вот тебе и бабка Сыриха.
– А почему Сыриха? – не дав ей ответить, спросила я.
– Деда моего откуда-то издали привезли. Вот он сыр делал. А сам смешливый был. Сядет, говорят, бывало, за столом, свежий сыр от ломтя отрежет и верещит: Сыр, иххх, чичас полопаем! Вот и стал он Сырихом. И мы с им за одно.
Выяснила я следующее: молоко, что получают от коров, идёт в основном на масло. В усадьбу его везут уже охлажденным в леднике – яме, мерзлой с зимы. В хозяйстве усадьбы масла идет много: на стряпню, на каши, да и запас должен быть. Молоко увозят через пару-тройку дней. Есть в деревне куры, а яйца тоже идут почти все в усадьбу. Как и курятина. Деревня держится на подножном корме, благо, сейчас рыба пошла, да вся с икрой. Иначе взрослые тоже бы на одной квашеной капусте сидели.
Быков в деревне больше десятка, но колоть их начинают после поста, чтобы продавать по одному в городе. Это тоже бюджет барский. Коз хороших, привезенных когда-то барином, Харитонов велел продать.
– Матрёна, ты умирать прекращай. Веди меня в коровник или где тут у вас скот? – велела я.
– Чича-ас, только надену чаво, а то стою в исподнем, а народ собирается!
Народ и правда споро собирался у дороги. Бабы, дети. Мужики, видимо, все на поле: работы, как и говорил Иван, непочатый край.
Одевшись, Матрёна не стала меньше. Я думала, под сорочкой имеется талия, но юбка и заправленная в неё рубаха обрисовали прямоугольную женщину.
«Да, там тоже кулаки некуда упереть.» – подумалось почему-то.
В избу к Прасковье мы не пошли – сердце мое разорвалось бы от горя наблюдать эту картину. Но первым делом приказала Сырихе проследить, чтобы Никитку того поили молоком коровьим. Сначала на одну четвёртую с водой разводить, потом на треть и так далее. Раньше наши мамы так и поили деток, если молоко пропадало.
Второй очередью дала Ивану указание: в каждую семью с детьми ежедневно по литру молока и яиц, хоть по одному на ребенка. А сама собиралась узнать, сколько же на самом деле всего привозят в усадьбу. Запас, он, конечно, должен быть, но ведь известно, что летом коровы больше молока дают, трава растёт и сама. А значит, сейчас, пока еды не так много и удои ещё малы, про накопление надо забыть.
Тимофею приказала все перемерить и пересчитать, а потом мне рассказать, сколько нужно семян для посева и сколько можно раздать.
Он задышал было, как надувшаяся на крупу мышь. Но я продавать сейчас точно ничего не собиралась. Лучше домашнее серебро продать. Там я ещё тоже не успела ревизию провести. Что-то мне подсказывало, что в огромном доме есть много всего ненужного нам сейчас. Как говорится: не до жиру, быть бы живу!
Бабы шли за нами ручейком. Прислушивались, а коли умудрялись уловить мои приказы, то бросались по улице назад, торопясь поделиться хорошими вестями.
– Матрёна, ты теперь тут отвечаешь за баб и детей, поняла? Если узнаю, что кто-то голодным сидит… – горло я чуть не сорвала, стараясь этим пищащим своим новым голоском донести всю серьезность нашей встречи.
– Атоть! Конечно, барыня! Только вот, понимаешь, бабы наши мужиков кормить примутся! Так заведено. Ежели кормильцу есть нечего, то дитяткам и подавно, – резонно заметила недавно почти умершая от ревности женщина.
– Они же все на поле уходят утром, так?
– Так! – мотнула головой согласно Матрёна.
– Вот ты как проводишь Ивана на поле, так и начинай обход. Утреннюю дойку приняла…
– Как это… приняла?
– Коров как подоили, ты уже там быть должна. Глянула, сколько молока…
– А как я гляну, его тут же забирают, чтобы отстоялоси!
– Успеют. Посчитай, сколько ведер молока всего. Забирай смело три и в свою избу неси. А потом с одним ведром отправляйся по всем избам и гляди, чтобы детки пили. А потом ворочайся за яйцами, понятно? Вместо того чтобы за мужем следить. Честно исполняй! Я проверю, – я понимала, что и проверять не надо: бабы сами там все разрулят, никто не оставит своего дитятку голодным.
– А ежели он ишшо яйцы не ест, только сиську сосёт? – уточнила моя новая подручная.
– Даже если не родился ещё и у матери в животе, все равно давай. Пусть мать сама пьет, понятно?
– А чего же не понятно? Все понятно! – Матрёна кланялась не так, как остальные. Если бабы, когда мы проходили мимо, в пояс поклоны отвешивали, то эта только чуть голову склоняла. Я пока не настроена была выяснять уровень ее преданности, но отметила сей факт.
Ещё пару женщин лет тридцати-тридцати пяти посвятила в свои приказы, чтобы никто ничего не исказил, а у Матрёны не появилось желания нажиться на этом. Пока большего я сделать не могла.
Домой я ехала не уставшая, а будто скисшая: начало не самое приятное для новой жизни. Но жаловаться не на что: что дали, тем и пользуйся, Алла. А скисшая потому, что в руках у меня не было ни знаний, ни прав. Как подвозчик без вожжей: могу только говорить да лошадь по крупу ладонями хлестать. А куда она вывезет – Бог знает.
Последние годы я будто не особо и жила, словно плыла по течению. Есть дело, проблема какая-то нарисовывается у знакомых или соседей, словно оживала и набиралась сил, решая ее. А когда тишь да гладь, казалось: живи, радуйся. Но нет, я просто замирала до следующей сложности, будто лягушка, замороженная в пруду до весны. Не умела я жить, не умела отдыхать, не умела правильно построить свою жизнь. Только работа и чужие заботы.
Сейчас этих забот у меня было – не разобрать за год. А коли разберёшь, поднастроишь, явно новые обнаружатся.
И я решила погрузиться в дела усадьбы по самые усы! Не узнаешь, чем владеешь и как это все вертится-крутится, не поймешь, что конструкция ломается, крушится, когда видимость полного благоденствия внешне кажется.
– Тимофей, завтра мне все запасы чтобы переписал. До последнего карася сушеного. Про посевную распиши тоже. Кузьму тебе в помощники отдаю. На весь день. Писать умеет, считать, вроде тоже.
– Ладно, барыня, только карасей мы не сушим. Солим рыбу обычно. Она в бочках в леднике стоит.
– Ну и ладно. Так и пиши: три бочки солёной рыбы. А потом напиши, сколько надо на усадьбу и деревню провизии на год. Чтобы понять: хватит ли нам засеянного. Напиши, сколько надо сена, соломы, сколько ячменя для лошадей. Ну, в общем, всё мне надо на бумаге, понятно. Сегодня до вечера время, и завтра у вас весь день. Завтра за ужином мне всё и покажете, – я уже не приказывала: голос сорвала в деревне. Я просила. А Тимофей прекрасно понимал, что это не мне надо, а людям. Потому что даже лицо у него переменилось, мягче стало, что ли. И улыбка эта… будто понимает, что со странной бабой лучше не спорить.
Глава 20
Отчет для меня подготовили только через пару дней, но недостаточно развёрнутый. И мне пришлось самой дописывать детали. Тимофей не считал важным записать мелкий скот и хоть примерно, какой приплод он даст. Куры, гуси, утки, да и овцы были чем-то вроде расходного материала, который можно быстро приколоть и на стол хоть что-то подать.