Неисправная Анна. Книга 2 (СИ)

Он молча запахивает на себе рубашку, и этот жест приводит ее в раздражение — в конце концов, Архаров не красна девица, чтобы уязвляться на пустом месте!
Анна больше не глядит на него, одевается молча, и всë же ее укалывает легкое сожаление по той легкости, которая владела ею совсем недавно. Словно наяву она слышит щелчки заклепок своих доспехов, которые входят в пазы. Это неприятно — возвращаться из тепла в холод, и ее нервы не выдерживают. Прежде чем поднять свое пальто, Анна наклоняется и целует неподвижного Архарова — долго.
  
— Может, всë-таки останешься на ночь? — спрашивает он.
— И что я скажу Голубеву? Мол, так и так, грешила с начальством? Не усложняйте, Александр Дмитриевич.
Он снова меняется — от отчуждения перетекает к веселому ехидству. Вальяжно закидывает руки за голову, разглядывает ее с интересом:
— Стало быть, Анна Владимировна, вот как теперь будет? Вы будете появляться здесь, коли вам припечет, и уходить, как только я вам наскучу?
— Жалуетесь?
— Отнюдь. Наблюдать за вашими метаниями никогда не скучно.
Всë-таки обиделся, всë-таки защищается.
— Александр Дмитриевич, — строго говорит Анна, норовя побыстрее вынырнуть из этой неловкости, — вы только не принимайте меня близко к сердцу.
Он так искренне смеется, что она тут же понимает: не принимал и принимать не намерен. Слишком самоуверенно, значит, у нее вышло.
Разумеется, между ней и Архаровым не может быть ни душевной близости, ни нежности.
— И всë-таки давайте поужинаем, — приглашает он снова. — Игры в благопристойность разбавляют излишне густой цинизм.
Анна обдумывает его слова.
— Хорошо, — соглашается она медленно. — При одном условии: вы подробно расскажете мне обо всех сделках с моим отцом. Не хочу завтра услышать новые подробности от него. В родном доме удержать лицо мне будет сложнее.
— Что? — он даже чуть бледнеет, но всë еще спокоен. — Стало быть, вот почему вы сегодня примчались? Знаете, я отзываю свое предложение. Ступайте на все четыре стороны, Анна Владимировна.
— И вам доброго вечера.
Она поднимает свое пальто, но надевает его уже в прихожей. Находит свой пуховой платок — в самом углу, выходит на улицу. Зима сразу бросает ей в лицо целую пригоршню снега. Холодно. Как же холодно. А до весны еще так далеко.
Анна стоит на верхней ступеньке, глядя на вьюгу перед собой. Злится.
Оглядывается на движение за спиной — дверь распахивается, Архаров появляется на пороге. Снег падает на рубашку, белое на белое.
— Я ведь не подорожник, Анна Владимировна, чтобы вы прикладывали меня всякий раз, когда вам больно, — говорит он расстроенно. — Вы никогда не пробовали думать обо мне как о живом человеке?
— Пробовала, — отвечает она без промедления. — Но оказалось, что Саши Баскова не существует.
У него дергается рот от этих слов, но Архаров упрямо молчит, упрямо мерзнет. Ей становится стыдно — она ведь обещала себе простить его сыщицкое рвение. А всë равно занозит, а всë равно отравляет.
Полная ледяного бешенства, Анна возвращается в дом. Без спроса сворачивает в кабинет, находит на письменном столе писчую бумагу, перо и строчит стремительно:
«Дорогой Виктор Степанович, я сегодня не приду ночевать, поскольку остаюсь у Александра Дмитриевича. Анна».
Она яростно протягивает записку Архарову:
— Велите отправлять?
— Осмелитесь ли? — он быстро глядит на записку и снова впивается в Анну внимательным, пронзительным даже взглядом.
— Полагаете, мне есть что терять?
Он пожимает плечами:
— Ну коли угодно…
— Сумасшедший, — шипит она, вырывает у него записку и комкает ее. Пишет новую: «Сегодня не приду. У меня всë благополучно, гощу у старых друзей. Анна». Отдает ее Архарову:
— Пусть ваши фискалы побегают.
На его месте она бы выставила себя из дома немедленно, но терпения Архарову не занимать. Он молча выходит, а Анна обессиленно бредет за ним, замирает на месте, вдруг потерявшись. Ну и кому она сделала хуже? Оставаться тут на всю ночь ведь и правда невыносимо, по крайней мере после того, как они только что снова изранили друг друга.
Это честная ничья — Анна сделала, как он просил, но Архарову вряд ли это принесет хоть какую-то радость.
— Всë это бессмысленно, — бормочет она, прикладывая холодные руки к тяжелому лбу, — так бессмысленно.
— Ты права, — откуда-то откликается Архаров. — Но жизнь вообще довольно странное изобретение.
Она идет на его голос и попадает на кухню. Оглядывается с интересом.
— Боже мой! — говорит с возмущением. — Ручной насос для воды? Вы шутите, это же прошлый век! А это еще что за сооружение? Нагревательный котел? Мне стыдно за такое варварство. А на плиту и смотреть больно! У вас хотя бы инструменты есть? Регуляторы тяги совсем расшатались.
Он моргает, стоя посреди просторного помещения с бужениной в руках.
— Подожди, я за тобой не успеваю, — говорит умоляюще. — Мы еще ругаемся или уже помирились?
— Ну хотя бы плоскогубцы мне дай, — требует она.
Он растерянно оглядывается, пожимает плечами:
— Может, вон в том шкафчике? Ань, да я понятия не имею!
— А вот угорит твоя Надежда, как ты тогда запоешь? — огрызается она, открывает указанный шкафчик и тяжело вздыхает: там банки с крупами. В ящике со столовыми приборами обнаруживаются щипцы для сахара, и Анна, ворча, использует их с риском согнуть.
— Латунь мягковата, надо бы стальные втулки, — наставляет она между делом.
Архаров накрывает на стол тут же: режет буженину, достает квашеную капусту, хлеб, бутылку кваса. Анна искоса поглядывает на это роскошество.
— Да-а, Александр Дмитриевич, этак вы барышню не проймете, — насмешничает она, но уже без злости. Ужин холостяка забавный и немного трогательный, и ее понемногу отпускает. Да что она на него взъелась-то, в самом деле? Сама же пришла.
— Чем богат, Анна Владимировна, — в тон ей отвечает он.
Они устраиваются за тесным столом, не перебираясь в столовую. От еды Анна сразу добреет, на нее нападает лирично-любопытный дух.
— Коли вы о своих сделках говорить не намерены, — заводит она новый разговор, — так объясните мне: с чего это вы меня вдруг возжелали? Что за странные прихоти?
Он меланхолично жует, глядит на нее с грустной иронией. Глотает — кадык двигается по шее, отчего царапина чуть шевелится, и Анна ловит себя на мысли, что ей хочется поцеловать эту царапину.
— Знала бы ты, как часто я сам себе задавал этот вопрос, — отвечает неспешно. — Как ты понимаешь, мне вовсе не свойственные внезапные приступы бурной страсти.
— Нашел ответ?
— Более-менее. Согласно моим длительным размышлениям, что-то поменялось в тот вечер, когда я тебя уволил, — беспечно объясняет он. Для по-настоящему серьезных разговоров они еще недостаточно остыли.
— Из-за сожженного досье Раевского? — припоминает она. — Ты действительно сумасшедший. Я была уверена, что ты готов был мне шею свернуть…
— Я и был готов, — соглашается он, и тень давнего негодования касается его глаз. — Снова и снова, одни и те же глупости ради человека, который просто тебя использовал в целях личного обогащения. Ну не может же быть, думал я, чтобы ты совсем не поумнела за восемь лет. Даже после прощания с Тарасовой в крепости…
— Я тебе уже объясняла, что не пыталась защитить его, — вспыхивает она.
— Да. Ты сказала, что впервые защищала себя. И что ты всë еще пьяница, которая держится далеко от бутылки. Чистишь сюртуки извозчикам… Помнишь?
— Не очень, — признается она. — Я была не в том состоянии, чтобы понимать, какую чушь несу.
— Анна Аристова — и извозчики! Анна Аристова — и вдруг в кои-то веки откровенная. Наверное, впервые после возвращения ты была честна со мной. И я вдруг увидел тебя… да не знаю я, как описать, Ань, — перебивает он себя досадливо. — Раненая, злая, упрямая, гордая… Живая, наверное. А может, твое безрассудство просто заразительно.
  
Она хохочет.
— Са-аш, — стонет протяжно, — теперь понятно, отчего ты всë еще не женат. Кто же стерпит подобные комплименты!