Неисправная Анна. Книга 2 (СИ)

И она выходит из мастерской, так и не забрав гроссбух. Анна тянется к нему, чтобы спрятать в сейф, но снова впивается глазами в последнюю строчку. До чего же она непонятная! «Орудие — гнев».
Орудие убийства — умывальник! Как он может гневаться? Или имеется в виду более широкая трактовка? Орудие — Курицын?
Ведь для чего-то он лично отправился в Москву, с липовым паспортом в кармане.
  
Анна наказывает Пете сторожить гроссбух, пока она не спрятала его в сейф. Ей кажется, что все злодеи города готовы ворваться в полицию и выкрасть такую ценность средь бела дня. Потом бежит наверх и выпрашивает у Началовой первый гроссбух, с фамилиями. Та отчего-то сопротивляется, и эта заминка окончательно выводит из себя.
— Да не мешайте же мне, раз уж путаетесь в алфавите, — цедит Анна раздраженно.
Кажется, она только что объявила маленькую войну, поскольку Началова передает ей гроссбух с видом человека, который твердо намерен жаловаться на чужое самоуправство.
В мастерской Анна осторожно листает страницы, ищет код Курицына — 157Б. Снова возвращается к гроссбуху номер два: вот он, голубчик. Однако его страница исписана тарабарщиной только в несколько строчек. Она усаживает Петю за бумагу, вручает ему перо, диктует:
— Курицын, 157Б. Беглец. Документы имеются. Превосходный преподаватель, однако чистоплюй. К настоящему делу не приспособлен. Трудится в приюте от безысходности. Танцы, фехтование, хорошие манеры, шулерство, стрельба, рукопашный бой. Требуется постоянное наблюдение, поскольку склонен к сочувствию. В излишествах не замечен… Их почитать, так честный страдалец выходит, — ворчит Анна, однако данный портрет находит невольный отклик в ее сердце. Курицыну просто не повезло встретиться со взбалмошной институткой, отправившей его на каторгу. Ох, нет ничего опаснее экзальтированных юных девиц!
Что же произошло между Марией и добродетельным беглецом, раз он выбрал такую жестокую казнь? Смерть в вагоне первого класса страшная, мучительная…
— Петя, вы способны на изуверство? — строго спрашивает Анна.
— Я? — теряется он. — Да что вы такое говорите!
— А что способно превратить чистоплюя в палача?
— Месть, Аня, — вдруг произносит Голубев. — Месть и горе. Когда с человеком случается нечто страшное, он на время теряет способность жалеть других. У вас же четко указано: орудие — гнев.
А он, оказывается, всë это время подслушивал. И ведь притворялся, что занят!
— Ну допустим, — соглашается она с некоторым сомнением. — И как нам узнать, какое горе приключилось с Курицыным накануне убийства в поезде?
— Анна Владимировна, тут еще одна строчка, — напоминает Петя.
— Утратил излишнюю щепетильность при исцелении 136А, — читает она. — Вот те и на! Это что же, Курицына таким образом убивать обучали? А он просто так взял и согласился?
— Гнев, месть,— скрипуче настаивает на своем Голубев.
— На кого, за кого? — сердится она. — Тут больше ничего нет! Петя, отнесите эту бумажку Началовой, будьте другом. Пусть приложит к расшифровке по Ивановой…
— Спасибо! — он восторженно вылетает из мастерской.
— Никогда мне не понять людей, — жалуется Анна. — Вот жил себе учитель, попал на каторгу, но не слишком озлобился. А потом — бац! — пар, яд… Впрочем, это всë не мое дело, — обрывает она себя. — Пусть у сыщиков голова болит.
— Всë же не агнец божий, — возражает Голубев. — С каторги бежал, и не однажды, а добрякам оттуда не вырваться. Фëдора нашего застрелил.
— Застрелил Фëдора, отменный стрелок, к чему же «Гигиея»? — хватается она за голову. — Нажал на курок — и в сердце…
Она нервно берется за документы по ликографу, но никак не может сосредоточиться.
* * *
С этой минуты весь день идет наперекосяк. Бардасов забирает Анну к Нарвской заставе, где взорвался пар-экипаж. Полиции требуется понять, отчего — из-за бомбы или неисправности.
Анна покорно едет на место преступления, а мысли всë равно крутятся вокруг Курицына: месть, гнев, исцеление, обучение… Что бы с ним ни случилось, ясно одно: богадельня охотно пожертвовала непослушной Ивановой, чтобы окончательно разрушить последние устои щепетильного танцора. А они там тонко работают, надо отдать должное…
Вечно туманная от фабричной пыли улица напоминает растревоженный муравейник. Рабочие толпятся, вытесняемые городовыми. А вокруг — серое море шинелей. Жандармы.
— От Архарова? — грубо осаждает их один из них. — Разворачивайтесь, уголовный сыск нам не нужен! Это дело политическое!
И не успевает Анна обрадоваться, что можно возвращаться в контору, как Бардасов кричит в ответ:
— И механик вам не нужен?
— Думаете, у нас своих нет?
— Таких — нет. Госпожа Аристова собственной персоной.
Между прочим, она вполне бы обошлась без этакого представления. Однако жандарм задумывается.
— Ну-ка, сударыня, прямо с места, где стоите, что скажете?
— Взрыв, — неохотно отвечает она.
— Отчего так уверены?
— А вон как землю разворотило, — она указывает на воронку, вокруг которой раскиданы обломки пар-экипажа. — Края оплавлены, а булыжник разбросан лучеобразно. Пар рвется вверх и в стороны, он бы не бил в мостовую с такой силой. А вон там лежит предохранительный клапан, сорван, но целый.
— Прошу за мной, — командует жандарм.
И она покорно опускается на корточки, осматривает воронку, сыпет подробностями: проволока, лоскут плотного холста, маслянистая пропитка, сладковатый химический запах.
— Поди, завернули пироксилин в тряпку, — объясняет она, — сунули под экипаж, вот сюда, под днище.
— И что же вызвало взрыв?
Она задумывается.
— Исследовать надо. Лично я бы использовала ампулу с кислотой, которая бы медленно разъедала веревку ударника.
— Вам бы лучше не применять подобные обороты в моем присутствии, — сухо говорит жандарм, — пока я не решил, что лично вы — мастак в подобных делах.
Она поднимает голову, разглядывает суровое усталое лицо с набрякшими веками и глубокими складками вокруг губ.
— Меня не учили делать бомбы, если вы на это намекаете, — резко отвечает она. — Из меня готовили инженера, способного работать на заводах, где создаются паровые машины, котлы высокого давления и военные механизмы. Не думаете же вы, что это первый взрыв, который я вижу?
Некий господин, наблюдающий за этой сценой, вдруг делает шаг вперед.
— Полковник Вельский, Николай Николаевич, — представляется он. — Начальник столичного жандармского управления.
— Ого, — удивляется она, — солидный чин. Лично выехали на место преступления?
— Так и покушение на министра… Не желаете ли чаю, Анна Владимировна?
— Здесь? — теряется она.
— Преимущества солидного чина, — усмехается он.
Они проходят к одному из экипажей, откуда и правда им подают по чашке горячего чая. Неужто Вельский самовар за собой возит?
— Я не люблю вашу контору, — признается он спокойно. — Поскольку жандармы в уголовном сыске — это нонсенс, попрание устоев. Прежде мы никогда не марались такой мелочевкой, предотвращая исключительно угрозы государству. Но надо отдать Архарову должное: он мыслит далеко наперед и очевидно в будущем видит работу отдела шире, чем поиск убийц и грабителей. Уже сейчас именно к вам стекаются данные по преступлениям со всей империи…
— Я не разбираюсь в политике, — предупреждает его Анна. — И намеков не разумею. Говорите, пожалуйста, прямо, если надеетесь на понимание.
— У меня есть одно дельце, в котором требуется помощь толкового механика.
— Это через Александра Дмитриевича, — отвечает она без колебаний. — Коли он отправит меня в жандармерию, то так тому и быть. Коли нет — не взыщите.
  
— А не договориться ли нам в частном порядке? К чему тревожить Александра Дмитриевича…
Ну-ну. Стало быть, о характере шефа этот полковник знает не понаслышке, раз связываться с ним не хочет.
— Извините, Николай Николаевич, — разводит руками она. — Положение не позволяет мне самовольничать.