Неисправная Анна. Книга 2 (СИ)

Пожалуй, первую ласку она нашла у Озерова, и Анна тут же обещает себе при первой же оказии навестить старого патологоанатома.
— Все наладится, — заверяет она Медникова, — вот увидите, вы привыкните.
Он с благодарностью улыбается:
— Я очень признателен вам, Анна Владимировна, за сегодняшнее приглашение. Кажется, вы снимаете комнату у Виктора Степановича? А вот меня Александр Дмитриевич определил к вдове одного из погибших полицейских. И мне угол, и ей копейка.
  
Любопытно, — ставит зарубку Анна, — что не в казенное общежитие. Неужели и здесь стоит искать неких умыслов?
Медников отправляется за пар-экипажем, а вернувшийся Архаров, уже в шинели, замечает небрежно:
— Стало быть, вы действительно затеяли этот ужин из-за Курицына?
— А разве я сказала иначе?
Он неопределенно хмыкает.
— Уверены, что Голубев справится с этаким наплывом незваных гостей?
— О, ему есть о чем с вами потолковать, — безмятежно отвечает Анна.
* * *
В пар-экипаже она немедленно спрашивает у Медникова:
— Так что в тех бумажках, которыми вы преследовали Александра Дмитриевича в столь поздний час?
— В сыске, — важно отвечает молодой сыщик, — время течет иначе. День ли, ночь ли, мы всегда на страже!
Он явно пытается выказать свое рвение перед Архаровым, и Анна молча досадует: ну, опять в сторону разговор увильнул. Что за напасть, право слово.
Однако шеф проявляет неожиданное милосердие:
— Юрий Анатольевич, уж поделитесь с нами своим открытием, пока Анна Владимировна не изобрела новую хитрость.
— Конечно-конечно, — торопится Медников и, как на утрешнем совещании, переходит в степенный, неторопливый режим. Кажется, он на полном серьезе пытается притвориться Прохоровым. — Итак, сегодня Ксении Николаевне удалось расшифровать страницы из приютского гроссбуха, посвященные Марии Ивановой и Курицыну. И нас с Григорием Сергеевичем особенно заинтересовали последние строчки… Минутку… — он шуршит бумагами, щурится в темноте, пытаясь разобрать написанное.
Анна покорно ждет, хоть и способна повторить эти строчки наизусть.
— Вот: «впала в грех», «орудие — гнев» и ' утратил излишнюю щепетильность при исцелении 136А'. Исцеление от чего? От греха. Чем? Гневом. Звучит несколько заковыристо, не находите?
— Очень даже нахожу, — живо откликается Анна.
— А вот Григорий Сергеевич заподозрил, что речь идет о мести.
Боже, да Прохоров и Голубев мыслят одинаковыми категориями!
— Но если склонный к сочувствию человек, — продолжает Медников, — вдруг совершает немыслимое по своей жестокости убийство, значит, у него должен быть очень сильный повод. И Григорий Сергеевич предложил мне ознакомиться с криминальной сводкой за последние несколько месяцев.
— Но это же, — хмурится Анна, — что искать соломинку в стоге сена!
— Такова наша сыщицкая доля, — снова красуется перед начальством Медников. — Мы выдвигаем версии порой безо всякой надежды на удачу, однако не имеем права отвергать ее лишь потому, что предстоит много пустой работы.
С точки зрения Анны такой подход не слишком разумен, поскольку в нем не хватает логики. Курицын мог мстить за кого угодно, поди разбери в ворохах сводки, кто ему дорог, а кто нет.
— И вот что я нашел, — в медниковском голосе звенит торжество, — за две недели до убийства в поезде трагически погибла некая Роза Аркадьевна Воронцова.
— Роза? — ахает Анна. Ей кажется, будто она читает захватывающий приключенческий роман.
— Роза! — ликует Медников. — Набожная особа двадцати двух лет, кто-то плеснул ей в лицо серной кислотой, что привело к мучительной медленной смерти.
Это вызывает дрожь во всем теле, и сложно понять, сколько в нем ужаса, а сколько — глубокого потрясения. Все детали так аккуратно подгоняются друг к другу.
Розами называют всех сирот, которых тверские проститутки подкидывают к церковным воротам. Жертва из поезда убила владелицу этого борделя мадам Лили. Набожная Роза из Петербурга не может быть не связана с этой историей.
Серная кислота могла бы объяснить, отчего Курицын выбрал именно такой способ мести: цианид и кипящий пар в лицо. Но кто же ему помог переоборудовать «Гигиею»? Эта мысль сверлит ее с тех пор, как появились гроссбухи, и вот наконец появилась возможность высказать свои предложения.
— Надо найти в списках выходцев из богадельни тех, кто устроен на железную дорогу, — говорит она, лихорадочно размышляя. — Смотрите, в гроссбухе на странице Курицына было четко указано: чистоплюй, к настоящему делу не годен. Вот они его… — Анна стискивает зубы, и ненависть заполняет ее целиком. Как же эти сволочи осмелились управлять чужими душами! — Вот они его и сподвигли на дело… А стало быть, стало быть… могли подсобить с исполнителем. Или же исполнитель — один из учеников Курицына. В Москве он знал, куда идти и к кому обратиться за помощью. Бог мой, как же всё это бесчеловечно.
— Откуда вы знаете, что написано на странице Курицына? — с какой-то даже обидой уточняет Медников. Наверное, ему нравилось быть этаким всеведающим сыщиком, а тут — нате вам.
Архаров, до этого хранивший молчание, очень спокойно произносит:
— Дело о богадельне приобрело слишком большой размах, чтобы и дальше оставаться в нашем ведомстве. Уже завтра оно будет передано в собственную канцелярию его императорского величества. Анна Владимировна, даже вы не успеете изучить толстый гроссбух и найти в нем железнодорожных служащих.
— Это… шутка? — даже в темноте видно, как бледнеет Медников.
— Увы.
— А если мне после ужина вернуться в мастерскую и заняться списками? — предлагает Анна. — Вдруг я до утра найду что-нибудь?
Архаров задумчиво смотрит на нее, что-то взвешивая в своей голове. Потом отказывает:
— Ночью, Анна Владимировна, вы будете спать в своей кровати. Богадельню у нас забирают, ладно. Но дело об убийстве вагона первого класса все еще на нашем счету… Вот что, Юрий Анатольевич, завтра с утра отправляйтесь в городскую полицию и узнайте все об этой Розе Воронцовой: где жила, с кем жила, на что жила. Имеет ли какое-то отношение к Твери. Могла ли быть связана с Курицыным и богадельней. А покамест — приехали. Достаточно разговоров об убийствах.
Анна и Медников переглядываются.
Она вовсе не уверена, что намерена подчиниться такому решению. Ведь ее впустят в контору среди ночи?
* * *
Анна решает не пользоваться своим ключом, а вместо этого тянет рычажок звонка. Дверь открывает Зина, замирает на пороге, разглядывая их разношерстную компанию, и заявляет:
— Вот к чему мне курятник, значит, приснился. Прошу, господа, да ноги хорошо вытрите!
Медников явно робеет и очень старательно топчет коврик. Шепчет Анне:
— А это ведь, кажется, наша буфетчица?
— Она самая, Зинаида. И не вздумайте перед ней индюшатничать, а то она непременно бросит в вашу тарелку лишнюю щепотку соли и не посмотрит, что этой зимой она по четыре копейки за фунт.
— Анна Владимировна, — протестует он, — ну хоть вы пощадите! Надо же было привязаться такому нелестному прозвищу…
— Это потому, что у вас щеки, — авторитетно объясняет Зина, — очень солидные. Вот вам и завидуют.
Они вереницей проходят общий коридор, уворачиваясь от висящих санок и тазов, входят в голубевскую квартиру.
— Виктор Степанович, — зовет Зина, — бросайте свои ученые журналы и принимайте гостей. Наша Анечка изволит светскую жизнь зачинать! Глядишь, и до балов однажды дойдем. Вы, кстати, как насчет полонеза?
Голубев выглядывает на шум, обескураженно сдергивает очки с носа.
— Вот те раз, — ухмыляется он. — Да Григорий Сергеевич завтра лопнет от ревности, когда узнает, в какой чудесной компании я провел вечер… Надеюсь, наша вечеря не тайная? Будет обидно не суметь похвастать начальственным визитом.
  
— Не тайная, — заверяет его Архаров. — Вы уж простите, Виктор Степанович, что мы так, с наскоку… Да еще и мой папенька скоро пожалует.