Неисправная Анна. Книга 2 (СИ)
— Но эти сожаления делают меня сильнее. Как будто мне нечего больше терять и нечего больше бояться.
— Но ведь вам есть что беречь.
— Имею ли я право?
— Может, и нет. Но какая разница.
Она вдруг понимает, что так крепко держится за его руку, как не всякий слепец возьмется за поводыря.
И чуть отстраняется, и дышит зимой и чем-то похожим на надежду.
Глава 18
Утром Анна сонная, зевающая — две швейные машинки всерьез заняли ее, отчего она засиделась допоздна.
Служебный пар-экипаж уже ждет возле флигеля, а внутри — Феофан, на всякий случай прихвативший с собой фотоматон.
— Велено сопроводить, Анна Владимировна, — жизнерадостно сообщает он, помогая ей устроиться.
Ей приятно его видеть — это свой человек, подле которого всегда спокойнее. Не то чтобы Анна очень переживала о том, как встретят ее жандармы, — поди, не грубее, чем в отделе СТО, но всë же вдвоем веселее.
— Как вы поживаете, Феофан? — спрашивает она. — В последнее время мы редко видимся.
— А будто вы не наслышаны про мои любовные неудачи, — смеется он, нисколько не огорченный. — Наш дежурный Сëма даром времени не теряет… Вы меня отвергли, Ксения Николаевна тоже одаривает равнодушием. Вот и остается только рьяно служить.
— Я вас отвергла? — поражается Анна. — Как? Когда?
— Ну помните, с театром…
Анна стремительно перебирает воспоминания: о чем толкует этот мальчишка? И с облегчением находит нужное: помнится, на вокзале, в тот день, когда было обнаружено тело в вагоне первого класса, он и правда что-то этакое предлагал.
— Бог мой, Феофан, я отвергла театр, а не вас, — вырывается у нее. И только потом Анна осознает, как многообещающе это звучит. — То есть вас тоже, но не нарочно. Да я даже не поняла ваших намерений! Вы уверены, что Ксения Николаевна разобрала их лучше?
— Как только театр? — теряется он.
— Милый мой, — как можно теплее произносит Анна, — вы же меня младше на целую каторгу! К тому же мне нынче вовсе не до амуров. Но я представляю лицо вашего батюшки-священника, коли бы вы привели в дом поднадзорную… — тут уж ее манер не хватает, и она просто покатывается со смеху. — Простите, простите меня, — бормочет несвязно.
— А что? — супится Феофан. — Папенька у меня великую склонность имеет к состраданию…
— Я, пожалуй, обойдусь без отпущения грехов, — отмахивается Анна, которой только попов в жизни не хватало. Будто мало Прохорова с его индульгенциями!
Феофан, оскорбленный во всех своих лучших чувствах, держится всë же достойно.
— Не подумайте, что я мотылек легкомысленный, — просит он. — Я ведь с чистыми помыслами…
Для чистых помыслов Анна тем более не годится, но к чему смущать юношу, преисполненного родительской тяги к сирым и убогим.
— Не стоит, — говорит она просто и твердо.
* * *Управление жандармерии занимает целый комплекс зданий на Пантелеймоновской улице. Молодцеватый, очень бодрый по утреннему морозцу дежурный направляет их в технический флигель — «во-о-он та сараюшка направо».
Сараюшка представляет собой приземистое здание с толстыми стенами и решетками на окнах. У них долго проверяют документы, прежде чем впустить внутрь. Анна следует за новым провожатым, оглядывается по сторонам и с удовольствием отмечает, что их мастерская оборудована куда лучше.
— Аристова? Анна Владимировна? — измотанный техник с красными от недосыпа глазами выступает навстречу. — Сердечно рад. Панкратом Алексеевичем меня звать. Стало быть, вот и всë, что у нас есть от бомбы, — он указывает на стол, где разложены куски проволоки, лоскуты холста в масляной пропитке и другие детали. Анна скептически оглядывает улики и не понимает, за что тут вообще можно зацепиться.
— Больше ничего нет? — упавшим голосом спрашивает она.
У Панкрата Алексеевича вытягивается лицо.
— Соврал, значит, Петька? — расстраивается он. — А говорил — вы по одному винтику характер преступника целиком распишете! Я ведь поэтому и клянчил вас у полковника Вельского…
— Какой еще Петька? — не понимает Анна.
— Так наш Петька, Корейкин. Братец мой младший, его к Архарову механиком удалось засунуть.
— Петя? — изумляется она. — Наш Петя?
— А я о ком говорю! Наш Петька.
Теперь она видит: эти оттопыренные уши и замечательно курносые носы явно имеют родственное происхождение.
— Так у вас целое семейство механиков? — весело уточняет Анна.
— Я скорее химик и всего понемножку. Вот могу про начинку рассказать: пироксилин грубый, нерастворимый, вероятно промышленный. Ткань — обычная мешковина, в такой муку продают. Масло льняное, тоже не редкость, в любой лавке прикупить можно.
— И ни одного винтика, по которому характер преступника целиком расписать можно, — иронизирует Анна.
Она обещает себе задать трепку болтуну Пете сразу после возвращения в мастерскую — какую репутацию он ей создает! Этак скоро придется на хрустальном шаре гадать.
— Болтик есть, — чешет в затылке Панкрат Алексеевич. — Использовался для крепления ударно-спускового механизма. Вот тут, совсем крошечный. Без клейма, я уже под лупой всë осмотрел.
— Болтик? — воодушевляется Анна.
— Да самый обыкновенный.
— Не скажите, — энергично возражает она, принимая у техника-химика лупу, — у каждого болтика в Петербурге своя история. Вот в европах уже стандартная резьба, а у нас каждый завод по-своему их выпускает. Кто-то использует дюймовую резьбу, кто-то метрическую, а кто-то и вовсе трубную цилиндрическую… Шаг резьбы может отличаться. Опять же — форма головки. Полукруглая, потайная, шестигранная, квадратная, с накаткой… — перечисляет она увлеченно.
— Вы еще оду болтику напишите, — подсказывает Панкрат Алексеевич, смеясь.
— Головка приплюснутая, с едва заметным рантом по нижнему краю… — бормочет она. — Нет, я слишком отстала от производства, чтобы опознать. А дайте мне этот болтик до понедельника? Я отцу покажу в воскресенье. Уж он-то точно вам не то что оду сочинит, а целый трактат наваяет.
— Да уж хуже не будет, забирайте, — разрешает он. — Только вам придется в десяти журналах расписаться. У вас, поди, тоже сплошная канцелярщина…
— Сплошная, — с неожиданным жаром соглашается Феофан.
* * *Однако перевоспитание Петра Алексеевича откладывается: на заднем дворе управления СТО между пар-экипажами мечется нетерпеливый и взбудораженный Медников.
— Анна Владимировна! — оскальзываясь, бросается он к ней. — Ну наконец-то! И сразу с фотоматоном… Феофан, тащите его обратно в телегу, у нас убийство.
— Вы так взволнованы, потому что давно мертвецов не видели? — изумляется Анна, позволяя ему тянуть себя за локоть.
— Не простое убийство, а самое удивительное, — тараторит Медников. — Я едва-едва упросил Андрея Васильевича уступить мне сие душегубство, а Григория Сергеевича — выдать мне вас, а не Виктора Степановича.
— Да Голубев-то вам чем не угодил! Он отличный механик.
— Я же о вас радел, Анна Владимировна! Подумал: расстроитесь, коли сами не увидите. А Виктор Степанович человек опытный, его разве чем удивить…
— Что же там такое показывают?
— Городовые сказывают, что человеку вырезали живое сердце и вложили вместо него механическое.
Феофан размашисто крестится. Анна едва не усаживается мимо сиденья.
— Как-как вы говорите?
— Механическое сердце! — торжествует Медников.
Пар-экипаж трогается в оглушительной тишине. Молодой сыщик переводит взгляд с Феофана на Анну с гордым видом кота, который принес любимой хозяйке дохлую мышь.
— А кто жертва? — догадывается наконец спросить она.
— Сей момент, — Медников расправляет служебную записку, которую ему передали городовые, всегда и везде первыми поспевающие на место преступления. — Некая Аглая Верескова, актриса.
Феофан издает потрясенное восклицание и бледнеет пуще прежнего.
— Ах да, вы же у нас любитель театров, — соображает Анна. — Батюшка не против подобного рода развлечений?