Неисправная Анна. Книга 2 (СИ)

— Лилии, — невозмутимо произносит Ермилов, — имитация флорентийской работы, но мастер местный. Видел я уже этот почерк… Вам нужны братья Беловы с Тополевой улицы, — заключает Ермилов. — Соединить в одно целое механизм, рубин и латунь — это по их части. А что касается вашего вопроса, Александр Дмитриевич, то кому понадобится безобидный старик? Однако этот старик, — он стучит указательным пальцем себе по лбу, — многое повидал и многих потерял. Я знаю, куда может привести жажда мщения.
  
— Что же, — Архаров встает, — коли что услышите, немедленно свяжитесь со мной. Тем более что дорожку в эту лавку я уже протоптал. Вы не захотите, чтобы мои люди навещали вас каждый вечер.
— Вот за что я вашего брата не жалую, так это за то, что вечно вы норовите запугать беззащитных, — сетует Ермилов.
— Вы еще просто не видели, как я умею запугивать, — ласково заверяет его шеф.
  
Глава 20
 
Анне снится тот самый фабрикант, которого они с Раевским так долго шантажировали, что выжали досуха. Она видела того человека только несколько раз, мельком, и давно забыла его лицо. Но этой ночью у него множество лиц, и у каждого из них — синюшняя одутловатость висельника.
Она просыпается изможденной, будто постаревшей. Умывается холодной водой и спрашивает себя: а были ли у того фабриканта дети? Могут ли они прийти за ней?
Нельзя поддаваться чужим фантазиям, внушает она себе, вяло берясь за завтрак. В конце концов, к ней приставлены филеры — поди, не дадут в обиду.
— Сегодня я останусь у отца, — сообщает Анна домашним и мимолетно радуется тому, что хоть следующая ночь станет свободной от кошмаров. Она все еще плохо спит возле другого человека, часто просыпается и невольно прислушивается к чужому дыханию и шорохам незнакомого дома, но рядом с Архаровым хотя бы не так страшно, как внутри своей головы.
— Хорошо, Анечка, — рассеянно говорит Голубев, — это очень хорошо, что вы навещаете Владимира Петровича.
А вот Зина смотрит чересчур пристально, но только молча придвигает ей ежедневную кружку с теплым молоком.
Анна только теперь понимает, что хозяин их квартиры больше не приходит на службу раньше всех и не уходит с нее самым последним. Он не спешит спозаранку покинуть пустые комнаты, и неторопливо завтракает под их болтовню, а вечерами тоже всегда где-то рядом, вроде как сам по себе, но все равно вместе со своими постоялицами.
Она улыбается старому механику, тянется к газете, разворачивает ее и потрясенно вскрикивает.
Здесь два крупных изображения. На первом — мечтательная улыбка покойной актрисы Вересковой, а на второй — латунное сердце в пустой груди.
В глаза бросается заголовок: «Таинственная смерть примы 'Декаданса».
Ноги у Анны слабеют, а руки дрожат. Она с ужасом смотрит на снимки и не может дышать.
— Виктор Степанович, — просит сбивчиво, — вы отправьте записку инженеру Мельникову, помните адрес? Скажите, что я сегодня приеду позже… Мне надо на службу.
— Так и я туда собираюсь, — напоминает он, — сразу после завтрака.
— Да, завтракайте, — Анна уже несется в прихожку, дергает с крючка свое пальто, забывает про платок.
Она ловит на улице пар-экипаж и даже не торгуется, хотя возница и задирает безбожно цену.
* * *
Больше всего Анна боится, что Архаров или Прохоров еще не успели приехать в контору, все же еще рановато. Может, надо было ехать на Захарьевский переулок? Да ведь разминуться могли.
Однако Прохорова она встречает уже на ступенях.
— Григорий Сергеевич, — она хватает его за рукава. — Газеты! Снимки!
— Видел, Анечка, видел, — торопливо и гневно отвечает он. — Я этого Левицкого за шкирку сюда притащу. Да вы не волнуйтесь, у нас к нему такой счет, что мы за все разом спросим.
Она отпускает его, смотрит всполошенно вслед, а потом бежит внутрь, наверх, к Архарову. Дверь в его кабинет открыта — значит, здесь уже, здесь!
Она влетает туда без стука:
— Александр Дмитриевич, это не я! Не мои снимки ушли писакам… Я даже вчера не успела их проявить, вы и сами знаете, — частит, тяжело дыша.
— Ступайте, Ксения Николаевна, — ровно говорит он, — мы позже договорим.
Только сейчас Анна видит Началову в каком-то очередном очаровательном наряде, сплошь кружева и воланы, и без сил падает на стул.
— Вы, кажется, взволнованы, — участливо говорит Началова.
Однако Архаров недвусмысленно распахивает перед ней дверь пошире.
— Может, Анне Владимировне чая прислать? — неторопливо выплывая в коридор, предлагает Началова.
— Благодарю вас, — крайне вежливо отзывается шеф, — но мой кабинет не место для чаепитий.
Он выпроваживает барышню и возвращается к Анне. Стоит перед ней, скрестив руки на груди — явно не добрый знак.
— Ты с ума сошла? — спрашивает резко. — Как тебе только в голову пришло возводить такой поклеп на саму себя, да еще и при посторонних?
— Но откуда-то же взялись эти снимки! — протестует она. — Фотоматон — не игрушка, его в кармане не принесешь! Нужно время, чтобы установить его, настроить… Только у меня была такая возможность! Но я правда ничего никому не отдавала, — и она всхлипывает, растеряв все связные мысли. Остается только страх — обвинения, отверженности, недоверия.
— Такая возможность была не только у тебя, — пытается воззвать к ее разуму Архаров. — Еще она была у убийцы.
— Что?..
Анна облизывает пересохшие губы и оживает. Да, все верно. Убийца подготовил такую красивую мизансцену не для того, чтобы она осталась незамеченной для публики. Озеров говорил о тщеславии…
— Бог мой, — шепчет она, — вот кто отправил снимки в газету… Прости, наверное, я кажусь тебе неврастеничкой.
— О, нет, — быстро отвечает Архаров, — у твоего страха достаточно причин. Неважно, успела ты проявить снимки или нет, ведь достаточно просто передать стеклянные пластины с негативами. Если Левицкий заявит, что ему их прислали, нам придется пересчитать пластины в твоем фотоматоне. И хорошо бы все они оказались на месте.
— Давай сделаем это немедленно, — вскакивает она на ноги, но он качает головой и усаживает ее обратно.
— Уйми свою безрассудность, Аня, — просит он. — Я не собираюсь проводить у тебя обыск и бросать тень на твою репутацию, если только смогу этого избежать. Просто оставайся здесь, под моим присмотром, мы дождемся Левицкого и послушаем, что он нам скажет.
Она слишком встревожена, чтобы сидеть на стуле безо всякого дела, но приходится подчиниться. Неподвижность кажется пыткой, и Анна ерзает и крутится, будто надеясь подстегнуть минуты.
— Ты завтракала? — снова вернувшись к своим бумагам, спрашивает Архаров. — Может, и правда попросить чая?
— У кого? — рассеянно спрашивает она. — Зина еще дома, рань-то какая. Не спится тебе, Саша?
— Сам не сплю и Григорию Сергеевичу не даю, — подтверждает он. — Давай подумаем вместе, Аня. Мы не знаем, как выглядит Ширмоха, не знаем, какое положение он занимает в обществе, даже не знаем, мужчина это или женщина. Прежде все его дела решались через Гаврилу-барина, коего наши жандармы доблестно застрелили… Единственное, что я предполагаю достаточно смело — что это человек старше сорока лет, очень обеспеченный, с безупречной репутацией. Однако он одиночка, без семьи и без хоть какой-то родословной, если только не вымышленной.
— И что вы с Прохоровым намерены делать?
— Ловить на живца, вероятно, — задумчиво тянет Архаров. — Тот же трюк, что и Сашей Басковым: если ты не можешь вычислить преступников, то сделай так, чтобы они нашли тебя сами.
— Каким же это образом? — Анне никак не удается отвлечься от своих переживаний, и она спрашивает без особого интереса.
  
— Да, это хороший вопрос, — морщится он. — Что же выманит Ширмоху из его норы? Скажем, мы над этим все еще размышляем.
Она все-таки не удерживается на стуле, срывается с него, расхаживает туда-сюда. А если все-таки пластины из ее фотоматона? Кто и когда передал их газетчикам?