Неисправная Анна. Книга 2 (СИ)

Поэтому Анна стремительно пересекает кабинет и крепко целует Архарова — да так долго, что ей кажется, будто она в одиночку умяла сладкий-пресладкий торт. Сразу появляются и силы, и смелость, и упрямство.
Он откликается сразу — и, кажется, совсем не удивляется.
— Вечером мне надо к отцу, — говорит она торопливо, — но потом я хочу приехать к тебе. Можно?
— С каких пор тебе нужно разрешение? — с улыбкой спрашивает шеф.
  
— Твои родители ведь в Петербурге, а ну как приедут на ужин?
— Им пока не до меня… Мама носится с коврами, а папеньки наши утонули в делах ледокольных. Так что я буду ждать тебя.
Она на секунду снова припадает губами к его губам.
— Жди, Саша. Ты и представить себе не можешь, как мне нужно, чтобы ты ждал меня, — шепчет на прощание и также стремительно несется обратно.
* * *
В этот раз Медников входит первым, а уж Анна за ним. Ее разум настолько слаб, что она сначала делает шаг к проклятону, а уж потом догадывается взглянуть на Раевского.
Это удивительно — но прошедшие годы не отразились на нем совершенно, разве что он только краше стал. А вот выражение лица — испуганное, отчаянное, — совершенно ему не идет. Она вспоминает, что при первом аресте он вываливал на сыщиков целую гору сведений, порой даже не дожидаясь вопросов. Та же готовность пожертвовать кем угодно ради своего спасения ей мерещится и сейчас.
Он переводит ищущий взгляд с Медникова на женщину перед собой, и узнавание медленной волной расползается по такому знакомому, красивому лицу.
— Аня? — недоверчиво выдыхает он и замолкает, не в силах осмыслить ее появление здесь.
Стало быть, скандальная статья Левицкого о поднадзорной в полиции до провинциальных газет не долетела. Или Раевский, обхаживая очередную дамочку, пропустил сей скандал.
Как удивительно — спустя почти девять лет встретиться в допросной, где Прохоров и другие сыщики допрашивали их когда-то. Как будто время замкнулось в кольцо, и вот они снова здесь — там, где однажды все и обрушилось.
Раевский все еще хранит молчание, его взгляд мечется по Анне, и она пытается увидеть себя его глазами. Все еще худа, но не измождена. Одета опрятно, но не шикарно. Беспокойна, но не напугана.
Должно быть, он никак не может взять в толк, кто перед ним — арестованная или свидетельница, как не может понять, для чего именно его привезли в Петербург. Оттого и не спешит с разговорами, поскольку никак не может выбрать тактику — легко ли встретиться с женщиной, которую ты давным-давно мысленно похоронил на каторжных рудниках?
— Аня, — наконец, произносит он, и на его глазах выступают настоящие, крупные слезы, — боже мой, Аня! Ты жива и здорова, спасибо, господи, за это чудо! Если бы ты знала, как я счастлив сейчас… Ведь все эти годы переживания о твоей участи медленно убивали меня. Как же отчаянно я молился о твоем благополучии, и теперь мне не страшно даже умереть, ведь я увидел тебя снова…
Медников даже делает шаг назад, пораженный столь пылким и искренним признанием, на его лице отражается страдание.
— Анна Владимировна, — произносит он тихо, — может, мне оставить вас ненадолго?
— Еще чего не хватало, — отрезает она излишне грубо, но только потому, что ее скручивает отвращением. Как же она могла когда-то купиться на подобные бульварные представления? — Иван Петрович немедленно возьмет себя в руки и прекратит дешевые излияния.
Взгляд Раевского становится острее, и он поспешно прикрывается ресницами, рассматривает закованные в наручники запястья.
— Конечно, Анна Владимировна, — с готовностью соглашается он, и тут же нарушает свое обещание, вдруг подавшись вперед будто в неодолимом порыве. — Об одном умоляю: расскажи, как же тебе удалось вырваться с каторги, да еще в столицу? Ведь десять лет давали…
— Восемь, — поправляет она, даже не удивившись тому, что он забыл про такие мелочи. — Я нынче механик в полицейском сыске, поэтому перестань уже гадать о моем статусе.
И все же, все же, — он все еще трогает ее за живое, так много чувств в нем, и все они яркие, пусть и не благородные вовсе. Потрясение от такого невозможного известия — Анна Аристова в полицейском сыске, — тут же сменяется задумчивостью, а потом нежной улыбкой.
— Ты всегда была умницей, — говорит Раевский с гордостью, — я нисколько не сомневался, что ты не позволишь себе пропасть.
Анна не удерживает горький смешок — о, он даже не представляет, сколько раз она пропала бы, коли ее судьба оставалась бы лишь в ее собственных руках. Но она тут же виновато отворачивается к проклятону, без особой надобности крутит рычаг и подпрыгивает от хриплого треска, коим выстреливает чертово отребье.
— Что же, — кажется, Медников воспринимает сие как сигнал для своего вступления. Он проходит вперед и кивает Анне, предлагая включить устройство. Она крутит ручку и опускается на стул в углу комнаты, приклеиваясь взглядом к стене, не желая лишний раз смотреть на Раевского.
— Иван Петрович, мы пригласили вас в Петербург, — очень вежливо начинает Медников, и в его голосе нет и намека на издевку, она прячется только в словах, — для дачи показаний по одному делу. Сейчас я приведу сюда некую девицу, и мы проведем перекрестный допрос.
— Как вам будет угодно, — любезно отвечает Раевский.
Медников отходит к двери, чтобы отдать распоряжения охране в коридоре, и Анну выхватывает из стылого оцепенения перестук пальцев по столу. Она невольно смотрит на источник звука, и Раевский легким росчерком рисует на дереве их тайный знак — то ли птица, а то ли рука сорвалась. А потом поднимает запястья в наручниках и изображает в воздухе, будто открывает ключ. И улыбается — уверенно, как всегда. Мол, посмотри, в какое веселое приключение я зову тебя вместе с собой.
Анна не может поверить в происходящее: он действительно предлагает ей помочь ему с побегом? Как такое возможно?
Она достаточно понимает себя, чтобы не врать: случись такое еще в сентябре, сразу после ее возвращения с каторги, она пожертвовала бы собой, сделала бы немыслимое, лишь бы освободить Раевского. Но сейчас ей только становится еще омерзительнее. Не от него — от себя.
Тут в допросную входит горничная Настя, Раевский насторожен, но не более того.
— Матвей Павлович! — ахает Настя и бросается к столу, падает на стул, тянется к мужчине перед собой. — Миленький, да как же так… Неужели эти супостаты притащили вас в Петербург? Вам же смертельно опасно здесь оставаться! А ну как государевы наследники вас найдут и убьют!
Он смотрит на нее — и не узнает. Хмурится только.
— Да вот, — произносит с утомленностью ни в чем неповинного страдальца. — Судьба моя горькая.
— При каких обстоятельствах вы познакомились с оной девицей, Иван Петрович? — уточняет Медников.
Раевский неуверенно улыбается.
— Кажется, это было в Гурзуфе?
У Насти — прыгают губы, а глаза наливаются слезами.
— Как же так, — шепчет она, — Матвей Павлович, вы же раскрыли передо мной свою душу в саду Кисловодска… Я ведь для вас… ради вас… хозяйку-то! Вы ведь видели в газетах, что я наказала ее! Рубин-то, рубин, ах да что ж такое, о рубине ведь и не писали как раз…
— Рубин? Кисловодск? — переспрашивает Раевский. — Ах в самом деле, девка Аглаи!
— Аглая Филипповна Верескова была убита, — сообщает Медников, — именно по этому делу, Иван Петрович, мы извлекли вас из Старой Руссы и доставили в столицу.
Маска трескается, и гнев Раевского на несколько минут выплескивается наружу:
— Из-за этой вздорной актриски и ее глупой прислуги? — цедит он. — Да провались ты к черту… как тебя там… мерзавка прилипчивая.
  
— Настя, — подсказывает Медников, пока горничная ревмя ревет.
Молодой сыщик вызывает охрану, чтобы увести Раевского — его роль, мимолетная, вовсе не главная, он тут по делу, которое коснулось его самым краем и которое покончило с вольной курортной жизнью.
Он оглядывается в дверях — и Анна запоминает его таким: злым, полным надежды и мольбы. Она смотрит, впитывая каждую черту некогда обожаемого лица, а потом отворачивается. А внутри все трясется, дрожит, настоящее светопреставление!