Парень из Южного Централа (СИ)
Парень из Южного Централа
Глава 1
*Трасса М-11 «Нева», сто сорок седьмой километр. 23 декабря 2026 года, 23:47.*
Снег валил сплошной стеной, и «дворники» моего «Гелендвагена» не справлялись — через пять секунд после любого взмаха щеток лобовое стекло снова залепляло белой кашей. Я, Михаил Сергеевич Соколов, сорокалетний мужик с биографией, достойной пары сезонов остросюжетного сериала, ехал в пустоту. В прямом смысле — в однокомнатную квартиру в Химках, где меня ждали только невыключенный свет в коридоре и засохший фикус по имени Федя.
В салоне пахло табаком — я всегда курил в машине, плевать на кожаную обивку. Мандарины лежали в целлофановом пакете на пассажирском сиденье. Купил на заправке «Лукойл» час назад, машинально, потому что Новый год через восемь дней, а какой русский Новый год без мандаринов? Хотя праздновать мне было решительно не с кем и негде. Разве что с Федей, но он, зараза, даже «С лёгким паром!» не скажет — листья сбросил ещё в октябре.
Магнитола играла «Кино». Я специально воткнул флешку со старыми записями, которые перегнал ещё с кассет, — «Группа крови», «Звезда по имени Солнце», «Пачка сигарет». Виктор Робертович орал про то, что «мы хотели пить, но не было воды», а я думал, что моя жизнь — это анекдот, рассказанный пьяным дембелем в курилке. Смешной, если не вдумываться.
Боксёр, чемпион России в тяжёлом весе, мастер спорта международного класса. Бронзовую медаль на чемпионате Европы я завоевал, но судьи отдали её поляку, как это часто бывает. Я участвовал в Олимпийских играх, хотя и остался без медали, но само участие в Лондоне-2012 придало мне уверенности.
По образованию я инженер-механик, но после армии не стал работать по специальности. Диплом Южно-Уральского государственного университета так и лежит в ящике стола. Я ветеран сирийской кампании. Водил танки под Пальмирой и видел, как плавится асфальт от попадания противотанковой ракеты. А ещё я видел, как горит человек, выбравшийся из подбитой машины. Три года назад я развёлся. Супруга нашла себе «более перспективного» менеджера по продажам. Он не пропадает в зале, как я, и не вздрагивает от громких звуков. Детей у меня нет. Моя квартира была куплена в ипотеку. Я закрыл её, продав родительскую двухкомнатную квартиру в Челябинске, которая досталась мне после смерти матери. У меня есть «Гелендваген» 2021 года. Я купил его на гонорары от рекламы спортивного питания и подработки тренером в элитной частной школе «Перспектива».
И вот я еду по трассе в снегопад, слушаю Цоя и понимаю: мне сорок, я один, и единственное, что у меня есть, — вот эта машина, вот эти мандарины и воспоминания о том, как я был чемпионом.
Затянулся сигаретой, выпустил дым в приоткрытое окно. В зеркале заднего вида мелькнули чьи-то фары — далеко, метрах в трёхстах. Я не придал значения. Навигатор пискнул женским голосом: «Через пятьсот метров поверните направо». Куда поворачивать? Я ехал прямо. Прямо в пустоту.
В голове крутились обрывки прошлого. Вот я, двадцатитрёхлетний лейтенант, только что закончивший военную кафедру, в отделений танка Т-72 под Пальмирой. Жара такая, что яйца привариваются к сиденью. В наушниках — мат командира и грохот. Мы идём в колонне, и вдруг — вспышка справа. БТР впереди подорвался на фугасе. Огненный шар, крики, запах горелой резины и человеческого мяса. Я успел вывернуть танк, прикрыть корпусом пехоту, которая рассыпалась по обочине. Механик-водитель — это не просто «крути баранку». Это «думай быстрее, чем летит снаряд». Тогда я спас экипаж и десяток парней. Получил медаль «За боевые отличия». А потом вернулся домой, в мир, где главный враг — не боевики с гранатомётами, а собственные внутренние демоны.
Посттравматическое стрессовое расстройство, лёгкая форма, как сказал военный психолог. По ночам просыпаюсь от каждого громкого звука. На салюты реагирую как на артобстрел — падаю на землю, прикрываю голову, ищу укрытие. Смешно? Мне — нет. Бывшая жена не понимала, крутила пальцем у виска, когда я в Новый год залез под стол при первых залпах. Может, поэтому и ушла.
Я докурил, выбросил окурок в окно машины и закрыл стекло. Взглянул на часы на приборной панели: 23:48. До дома ещё час езды по такой погоде. Спать хотелось неимоверно. Может, остановиться на обочине, вздремнуть? Нет, нельзя — заметёт снегом, замёрзну к чертям, и найдут меня только весной, как подснежник.
— Ладно, прорвёмся, — сказал я вслух и прибавил громкость. Цой заорал: «Перемен требуют наши сердца!»
И тут я увидел свет.
Нет, не тот свет, про который пишут в книгах об околосмертном опыте — туннель, покой, умиротворение. Это был свет фар. Очень яркий. Очень близкий. Фура шла по встречной полосе. Она вылетела на обгон, не заметив меня в метели. Или водитель уснул. Или ему было плевать — бывает, дальнобойщики под кайфом гоняют. Какая разница?
Время замедлилось. Словно кто-то нажал на паузу и дал мне последние две секунды, чтобы подумать.
Я увидел лицо водителя фуры. Белое, испуганное, с открытым ртом. Он что-то кричал, но я не чего слышал — только грохот собственного сердца. Увидел снежинки, застывшие в свете фар, — миллионы белых точек, каждая уникальная, и все они сейчас станут свидетелями моей смерти. Заметил своё отражение в лобовом стекле — сорокалетний мужик с сединой в висках и трёхдневной щетиной, с усталыми глазами.
И тут, пока секунды растягивались как жвачка, в голову закралась совершенно неуместная мысль. Я читал когда-то про дурацкие аниме, где главный герой, чтобы переродиться в другом мире, должен быть сбит грузовиком. Обязательно грузовиком. Не автобусом, не легковушкой, а именно ёбаной фурой. «Да ладно, — мелькнула мысль, глядя на летящую на меня махину. — Это что, тот самый грузовик-кун? Боже, какой же ты клишированный сукин сын... Хотя бы номер был бы красивый...»
Успел подумать о матери. Она умерла два года назад от рака, и я не успел попрощаться — был на сборах, прилетел за день до похорон. Стоял у гроба и молчал, потому что слов не было. Только комок в горле и чувство вины, которое не проходит до сих пор.
Успел подумать о бывшей жене. Сука, но красивая. Вспомнил, как застал её с тем менеджером в нашей спальне. Она лежала на животе, а он... Ладно, неважно. Я тогда ничего не сказал — просто развернулся и ушёл. А через неделю подал на развод.
Успел подумать о борще, который остался в холодильнике. Настоящий, на мозговой косточке, с чесноком и сметаной. Я его вчера варил, три часа парился. Так и не поем. Обидно.
И последняя мысль, самая идиотская, от которой я чуть не засмеялся: «Хоть бы не больно».
Удар.
Металл смялся, как консервная банка под ногой великана. Подушка безопасности выстрелила мне в лицо, но было поздно — грудную клетку пронзила острая боль, рёбра хрустнули, что-то хрустнуло в районе поясницы, видимо позвоночник вышел из чата. Я даже не успел закричать — воздух выбило из лёгких, и я захлебнулся собственной немотой.
Темнота.
И тишина.
А потом — ничего.
*Лос-Анджелес, Калифорния. Район Уоттс, 103-я улица. Подвал баптистской церкви «Новая Надежда». 2 сентября 2010 года, 16:30.*
Первое, что я почувствовал, — запах. Резкий, кислый, многослойный. Пот — старый, въевшийся в маты и деревянный пол. Запах старой резины — от боксёрских груш и покрышек, на которых, видимо, отрабатывали удары. Дешёвый дезинфектор — хлорка с лимонным ароматизатором, от которого першило в горле. И ещё что-то неуловимое, похожее на жареный лук и кукурузный хлеб, — запах доносился откуда-то сверху, из церковной кухни.
Запах был настолько реальным, настолько земным, что я сморщился и попытался открыть глаза. Веки были тяжёлыми, словно налитыми свинцом. Я с трудом разлепил их и увидел потолок. Бетонный, с трещинами, покрашенный в блёкло-зелёный цвет. Лампы дневного света — две штуки, одна мигала с мерзким жужжанием, как в дешёвом сортире на вокзале.
Где я? Что за чертовщина?