Золотко партии (СИ)
Остановился он в «Москве», и мы с ним в гостинице и встретились. И встреча наша началась очень для меня радостно:
— Пекенья, мама сказала, что ты великолепно играешь на скрипке, и я тебе в связи с этим привез небольшой подарочек. Только… ты уж не обижайся, подарочек может показаться… не совсем подарочком, но мама сказала, что ты с этим справишься, так как сама умеешь неплохие скрипки делать — и наверняка сможешь и эту починить. То есть я оплачу ее ремонт, когда ты подберешь достойного мастера…
— И что же ты мне в этот раз решил подарить?
— «Ксименту» Гварнери. Она мне очень дешево досталась потому, что ее прежний владелец разбил…
— Сама починю, это вообще не проблема, она еще лучше звучать будет.
— Сама? Пекенья, ты вообще понимаешь…
— Я уже сделала два десятка скрипок, которые лучшие эксперты в СССР не могут отличить по звуку от моих Гварнери и Страдивари, ну от тех, которые мне бабуля купила.
— Ты серьезно?
— Да. В иначе почему, ты думаешь, мои детишки в оркестре обрели мировую славу?
— Так уж и мировую…
— Завтра дети у нас во Дворце будут давать концерт в связи с окончанием зимних каникул в школе, я тебя на него свожу, сам услышишь.
— Договорились, с удовольствием послушаю твой оркестр живьем. А теперь давай дела обсудим: я почитал, что ты там написала для американских издателей, и должен сказать, что ты сильно продешевила. Хорошо еще что Джеральд, прежде чем подписывать контракты, ко мне зашел. Так что готовься к тому, что в этом году ты за этот детектив, «Код да Винчи», выручишь минимум миллион долларов. А вот сколько получится заработать на «Дне Шакала», я сейчас даже примерно сказать не могу. Ты, конечно, и раньше выдумывала всякое так, что мы не знали, как тебя от проблем уберечь, но теперь, когда ты свою фантазию необузданную направила на серьезную работу… Мне остается только гордиться, что у меня такая талантливая племянница.
— Ага, талантливая. А мерзкие янки считают, что писатель может за год издать не больше одной книги…
— Это обычно в одном издательстве, но в любом случае ты больше пары таких книг за год не напишешь, так что если Джеральд продолжит работу с этими двумя…
— Вася, ты все же плохо думаешь о своей единственной племяннице, а она, между прочим, уже еще четыре книжки написала!
— И когда успела?
— Ну, уже треть января прошло, а так как я в это время детей в школе не учила, время у меня было. Вот и написала — а чего просто так-то на попе сидеть и дурака валять?
— Ты написала за девять… за восемь дней четыре книги? Пекенья, со мной используй точные термины, я же юрист и все понимаю буквально. Так что нужно говорить «написала четыре рассказа». Хочешь, чтобы я пристроил их в какой-то не самый задрипаный журнал?
— Вася, я написала четыре романа. Но не за восемь дней, у меня еще два полных дня перед Новым годом на эту работу ушло…
— А почитать твои творения можно? — Базилио чуть ли не в открытую смеялся.
— Вот, держи, я специально их с собой захватила.
— Солидно… — Вася взвесил на руке три папки с бумагой, — я попозже почитаю, вечером. А сейчас я хочу поговорить про твои фильмы: я с приятелями по Корнеллу поговорил, и они предложили несколько вариантов того, как их можно вывести на американский рынок. Шансы, конечно, не особо и велики, но может стоит попробовать? Правда, это потребует определенных затрат, для начала, думаю, в пределах сотни тысяч. Деньги-то мы с большой вероятностью вернем в любом случае, я считаю, что процентов семьдесят пять за то, что мы их действительно вернем… года за два. Но мама говорит, раз сейчас мы все поступления благодаря тебе получаем, потребуется твое согласие. Но если твои фильмы выстрелят, что я оцениваю процентов в двадцать, то прибыли будут… очень большими.
— Я согласна, тебе моя подпись потребуется?
— Только если тебе это нужно, а я обманывать дочь Алехандро в любом случае не собираюсь. Меня ведь, если что, мама просто убьет! — он рассмеялся. — Мама уже все бумаги подписала, просто попросила у тебя разрешения спросить. Ладно, во сколько ты завтра за мной заедешь? Ты уж извини, но уменя сегодня еще одна встреча назначена, с вашим Союзэкспортфильмом…
На следующий день я подъехала к гостинице около четырех, И Вася вышел оттуда с красными глазами и, как мне показалось, очень злой:
— Пекенья, мне твоя мама говорила, что на русском языке означает твоя фамилия. И я теперь думаю, что Господь наш всемогущий ее тебе не просто так дал: ты настоящая мерзавка! Я решил немного почитать перед сном твои сочинения, и в результате спасть пошел уже утром, когда все нормальные люди позавтракать успели! А ведь читаю-то я очень быстро… но пока все четыре книжки не прочитал, спать вообще не хотел! И ты знаешь что? Я уже знаю, что ты гениальный композитор, но в том, что ты и писатель гениальный, убедился только сегодня ночью. Но ты права, сейчас в США чаще пары раз в год одного писателя не печатают, а если учесть, насколько разные ты выбрала темы… Но ничего, я после твоих книжек еще пару ночей нормально заснуть не смогу, будет время подумать, как их там пропихнуть.
— Понравилось?
— Не то слово! И, должен заметить, английский у тебя такой, как будто ты не просто всю жизнь в Нью-Йорке прожила, а еще успела закончить литературную школу Корнелла! Кстати, а чего-то новенького для американского рынка у тебя нет?
— Дядя, ты думаешь, что я еще роман успела написать со времени нашей вчерашней встречи?
— Честно говоря, я сейчас даже такому не удивился бы… Далеко еще ехать? А то я бы, может, поспал чуток в машине…
— Тут все недалеко, минут через десять уже на месте будем.
— А в СССР что, правила такие на дорогах, что полиция тебя везде пропускает?
— Нет, тут правила, пожалуй, построже, чем у нас дома. Но есть такая штука, как народная любовь — а таких автомобилей, насколько я знаю, в СССР просто больше нет. И да, ты на концерте сиди по возможности молча, ни к кому с расспросами не лезь: у нас город… в СССР это называется «закрытый», иностранцам в него нельзя.
— Опять «народная любовь», раз ты меня пригласила?
— Холодный коммерческий расчет. У нас в семье дураков вроде не водится, так что ты везде о поездке этой орать не станешь. А вот посмотреть, что еще можно будет в Америке продать… мне очень много денежек нужно, а кто же, как не ты, их вытащишь из карманов глупых гринго? Но чтобы вытаскивать, у тебя должна быть полная и исчерпывающая информация, так что если у тебя после концерта появятся вопросы… я тебя для того и везу, чтобы вопросы эти появились: ты умеешь именно правильные задавать.
— Да, пекенья, ты после… ты здорово изменилась. И мне некоторые изменения в тебе нравятся: ты как будто опять стала четырнадцатилетней девочкой, игнорирующей трудности этого мира. А с другой… не знаю, раньше ты не была такой расчетливой, так о деньгах не беспокоилась.
— Ну да, у меня-то раньше и денег не было, о которых стоило беспокоиться. А вот теперь…
Вечером, когда я везла Васю обратно в Москву, он через несколько минут высказал свое мнение об увиденном (все же бабуля своих родных детей музыку понимать научила, это только внучка не поддавалась ее усилиям… раньше не поддавалась):
— Я снова убедился, что ты — гениальный композитор и не менее гениальный педагог. Но ты же говорила, что город у вас небольшой, откуда там столько таких знатных людей взялось? Или они тоже из Москвы на концерт приехали?
— С чего ты это взял?
— Ну, я же видел, что за публика в зале сидит…
— Это всего лишь рабочие и инженеры с заводов, которые в городе имеются. Просто в СССР принято на концерты и представления одеваться в лучшую одежду, да и правила поведения… не установленные кем-то, а воспитанные с детства, здесь такие.
— Рабочие столько получают, что могут на твой концерт купить билеты на всю семью?
— Билеты стоят пятьдесят копеек, это примерно тридцать пять центов американских, даже меньше.