Золотко партии (СИ)
Проблема было, в общем-то, традиционная: нехватка финансирования. То есть школа получала средств почти столько же, сколько все остальные школы города — но ведь у них и расходы были куда как выше: и лекарства требовались не самые дешевые, и народу там работало больше, причем там только врачей было чуть меньше, чем в обычной городской детской поликлинике. А тут кто-то из специалистов-психологов решил, что несчастным детям было бы крайне неплохо и музыкой позаниматься для лучшей социализации — а вот фондов на приобретение инструментов школе не выделили. И директор школы обратился ко мне, спросив, не могу ли я с выделением этих самых фондов помочь.
Ну я и помогла, только возиться с «фондами» не стала, а поехала на фабрику «Заря» и там попросила мне выдать (за деньги, конечно) парочку приличных инструментов. На фабрике теперь уже начали довольно качественные пианино делать, даже «массовые серии» у них неплохие пошли: все же с материалами у них стало получше. Странным образом получше стало: я год назад попросила их «попробовать сделать заднюю деку пианино из павловнии». Забавное это дерево, не просто же так из него китайцы свои гучджены делали: резонансные свойства этой все же мягкой и довольно простой в обработке древесины на голову превосходили свойства резонансной ели. И фабриканты «Зари» эксперимент провели — а теперь, получая в практически неограниченных количествах эту павловнию из Китая, они начали выпускать инструменты, на взгляд (и слух) не уступавшие «кавайным». Правда, я знала один недостаток именно такой древесины: все же по прочности она уступала даже тополю и при небрежном отношении пианино можно было очень быстро испортить — но если с инструментом поступать правильно…
В общем, я с двумя пианинами приехала в школу, грузчики их поставили, куда директор школы указал, и я даже детям дала там небольшой концерт. А увидев, как дети этому радовались, спросила, не хотят ли они и сами играть научиться — и «все завертелось». То есть еще в сентябре завертелось, и я даже договорилась с учительницами музыки из других школ, что мы будем поочередно и тамошних детишек учить потихоньку. Очень потихоньку, дети тамошние на уроках музыку больше слушали, а высшим достижением у них было сыграть на пианино хотя бы «Собачий вальс» в замедленном темпе — но большинство даже дальше «Чижика-пыжика» продраться не могли.
И в разговоре с директором я совершенно случайно узнала одну очень меня в этом плане заинтересовавшую вещь. То есть не специально узнала, мы просто обсуждали, какие еще инструменты можно этим детям дать попробовать — и тут он меня удивил:
— У этих детей реакция, конечно, замедленная, им трудно, практически невозможно сыграть что-то сложное и быстрое, но у них великолепное чувство ритма, и если вы сможете подобрать для них музыку медленную, то они, думаю, справятся. Или вы сумеете разделить партию так, чтобы каждый играл свою ноту… А они ведь вас практически богототворят, вы же со своим бесконечным терпением уже научили их хоть что-то самостоятельно играть… а для них это очень важно! Они чувствуют, что могут быть хоть в чем-то не хуже обычных людей, и им это доставляет радость!
Ну да, в этой школе и состав преподавателей (и врачей) был, прямо скажем, специфическим: ведь какое же нечеловеческое терпение требуется, чтобы обучить таких детей самым простым вещам, которые обычные дети легко и непринужденно осваивают чуть ли не в младенчестве. И какую же любовь к людям надо иметь! Я, наверное, на такую самоотверженность не способна. Но способна (спасибо за это чучелке огромное) на кое-что другое, тем более что подсказка директора школы мне помогла. Я раньше не пробовала «брать управление на себя» с даунами, а тут решила рискнуть. Да уж, эмоции у этих детишек читались легко — и я подумала, что они были близки к эмоциям детишек в возрасте двух-трех лет, но эмоции эти были светлыми. И я, еще немного подумав, рискнула…
А затем, забросив все прочие дела, почти месяц каждый день ездила в эту школу после обеда. Было непросто — и мне было непросто, и самим школьникам, но я видела, что этим доставляю детям огромную радость, так что хотя каждый визит почти что в депрессию меня вгонял, я ехала туда снова и снова. Потому что «почти — не считается», а с эмоциональностью у меня было все хорошо. И без эмоциональности тоже неплохо, так что я совершенно спокойно позвонила товарищу Месяцеву:
— Николай Николаевич, у меня родилась одна неплохая идея.
— Ну ты, Елена, у нас мастер идеи рожать, а от меня что тебе надо?
— Мне надо в четверг пятого ноября час эфирного времени, можно только на второй программе.
— Я тебя не узнаю, что-то запросы у тебя стали скромными сверх меры. Зачем тебе эфир?
— Мне — надо. И надо между прочим, не только мне.
— А поподробнее можно?
— И даже нужно, так что слушайте внимательно…
Выслушав мои объяснения, Николай Николаевич задумался… ненадолго:
— Я понимаю, почему ты так решила, но не уверен, что люди это воспримут правильно. Ты же хочешь…
— Только по Москве и области, и в качестве эксперимента.
— Да меня за такие эксперименты…
— А я вам за это в следующем году дам штук пятьсот цветных телевизионных камер размером с киноаппарат «Кварц».
— Таких не бывает!
— Неправильно вы говорите, правильно говорить «таких раньше ни у кого не было». А я отвечу «не было, так будет», и чуть позже добавлю «вот, держите, пользуйтесь».
— Да я не о том, просто думаю, как тебе не отказать. Дело-то вроде хорошее… Ты запись нам предварительно когда дашь?
— Никакой записи, будет исключительно прямой эфир. Тут очень важно, чтобы все понимали: это не случайность, не выбор нечаянно получившихся вариантов из многих сотен…
— А ты уверена, что у тебя хоть что-то приличное получится?
— Нет, конечно, но нужно, чтобы другие были уверены в том, что получится хоть что-то…
— Я тебя понял… а мне все равно давно уже на пенсию пора. В шесть часов тебя устроит?
Да, у даунов мышечная реакция замедленная, но с чувством ритма у них более чем нормально. И у меня получилось научить их играть незатейливые мелодии, просто там, где требовалось быстро руками по струнам перебирать, они просто ноты брали по очереди. И почти при этом не сбивались, а когда еще и я им помогла…
Пятого ноября по второй программе в восемнадцать-пятнадцать по телевизору показали небольшой, на сорок пять минут, концерт. На котором безумно радующиеся детишки сыграли несколько произведений. Сначала — попроще, затем все более и более сложные, а под конец исполнили самый популярный в народе кусок «Маленькой ночной серенады» Моцарта. И я, честно говоря, не знаю, кто был там более счастлив: сами школьники, их родители, которых в Большой зал консерватории, откуда велась трансляция, набилось под завязку, или учителя этой непростой школы. Вероятно, я там была единственной, кому все это было в целом безразлично. То есть не безразлично, я тоже радовалась тому, что у меня получилось людей хоть немного порадовать — но эмоции мои точно не зашкаливали. Они — и я осознала это только сейчас — после чучелки действительно стали очень слабыми, причем все эмоции. И это меня уже немного беспокоило — хотя и беспокоило тоже так, слабенько.
А всерьез меня беспокоило другое: если я со своей уникальной памятью вообще «забыла», как Джулия получала «Оскара», то это означало, что я и что-то другое могла забыть. И, что было хуже всего, могла забыть даже о том, что именно я забыла — а это уже было неприятно. Ведь у меня планы на «ближайшее будущее» с каждым днем грандиознели, а если я вдруг забуду, как их можно осуществить…
Вариант «записывать все на бумажке» можно было даже не рассматривать, ведь я «вспоминала» что-то лишь тогда, когда это «что-то» мне становилось нужным. А ведь первый звоночек уже прозвенел: мне был очень нужен один модуль компа, и я даже знала, как он в принципе был сделан в моем «прошлом будущем» — но знание это было абстрактным, на уровне «черного ящика», а вот проникнуть мысленным взором внутри этого «ящика» мне, как я не напрягалась, не удавалось. И я уже не знала, забыла ли я о когда-то виденной схеме или я ее на самом деле никогда в жизни и не видела. Причем я хорошо помнила, как выглядит снаружи томик с документацией на девайс, но мои «воспоминания» не продвигались дальше первой страницы этого очень немаленького тома. И я даже не могла точно вспомнить, листала ли я этот томик «в прошлой жизни» дальше первой страницы…