Инквизитор. Охотник на попаданцев (СИ)

И опять впустую.
Зверь несся на меня, и в его глазах не было ничего, кроме голодной ярости.
 Глава 5 
Зверь надвигался неумолимо, как грузовик. В глазах — животная ярость. Ещё секунда-другая, и восемьсот килограммов мышц, шерсти и клыков обрушатся на меня.
  
Я рванул навстречу, заслоняя детей. Колун занёс вверх для единственного удара, который успею сделать перед столкновением. Вложил остатки маны в мышцы предплечий, чувствуя, как источник просел до самого дна. Вес топора исчез, будто он стал продолжением руки.
Медведь уже в двух метрах. Я вижу каждый клок шерсти на морде, слюну, летящую из пасти, бельмо на левом глазу.
И вдруг зверь замер.
Он остановился в полуметре от меня, как будто врезался в невидимую стену. Тяжёлое тело качнулось назад, лапы взрыли мох. Медведь мотнул башкой и часто задышал, ошалело хлопая глазами.
Сзади раздался резкий короткий свист.
Животное поджало уши, попятилось, потом развернулось и грузно завалилось на брюхо в паре шагов от тропы. Бурый прижал голову к лапам и начал виновато поскуливать, как нашкодивший щенок.
Из-за валуна вышел Пётр Христофорович.
Мужчина опёрся о камень и тяжело дышал, лицо бледное до синевы, на лбу испарина. Глаза, цепкие и живые, смотрят в упор. Сначала на меня, потом на детей, от страха прижавшихся к сосне.
— Живые, родненькие мои, — хриплым, срывающимся голосом выдохнул Христофорович. — А я уж думал, не успею. Бурый, фу, дурак! Совсем очумел? Это наши люди!
Медведь спрятал морду в лапы, только уши дёргались.
Я опустил топор. Руки дрожали от перенапряжения, мышцы предплечий горели. Мана, которую я влил в них, закончилась полностью. Тело налилось свинцовой усталостью.
С трудом сделал шаг к Петру и остановился. Он стоял, покачиваясь.
— Пётр Христофорович…
— Игорёк, дорогой, дай отдышаться, — перебил он. — Старый стал, бегать по лесам уже не моё…
Дети несмело вышли из-за дерева. Ваня сжимал палку, Катя цеплялась за брата.
— Дед Пётр! — выдохнула девчонка и бросилась к нему.
Пётр присел, обнял её одной рукой и Ваню притянул к себе. Погладил по головам.
— Целы? Ну слава богу! Гришка вас обыскался, всю деревню на уши поставил. А вы, охламоны, куда пошли? Я ж говорил: за реку ни ногой!
— Мы только рыбу… — начал Ваня.
— Молчи уж, рыбачок. Потом дома получите.
Дед поднялся, опираясь о валун, и посмотрел на меня. Взгляд был тяжёлый, изучающий. Потом что-то в нём дрогнуло, и Пётр коротко усмехнулся.
— Ну, здравствуй, Игорь. Заждался я тебя.
Из леса выскочил парень лет шестнадцати, долговязый, с ружьём наперевес. За ним ещё двое мужиков, тоже при оружии: двустволки, старая берданка, у одного новенький карабин с оптикой.
Я пригляделся к подростку. На левом рукаве куртки длинный разрыв, края запеклись бурым. Под ним виднелась порозовевшая полоса зажившей царапины. Вот и ответ. Это его кровь я видел на тропе.
— Дед Пётр! Дети! — парень подлетел, тяжело дыша. — Живы? Катька, Ванька, вы чего творите⁈ Я ж велел сидеть на берегу!
Ваня шмыгнул носом, опустил голову. Катя спряталась за Петра.
— Гриша, цыц, — осадил подростка Пётр. — Нашлись. Живые, слава богу. Спасибо вона кому, — кивнул на меня.
Гриша уставился на меня. Чёрный плащ, перепачканный кровью тварей и грязью, топор в руке. Взгляд скользнул по револьверу на поясе, задержался на нашивке ордена.
— Инквизитор, — констатировал парень. В голосе не было уважения. Скорее опаска.
— Барон Воронов, — коротко ответил я.
Один из мужиков, судя по одёжке, это был отставной охотник на тварей, крякнул:
— Повезло, что вы рядом оказались, ваше благородие. Тут нынче твари повадились. Вчера у Чёрного ручья корову задрали.
— Дед Пётр! — не выдержал Ваня, тут же забыв про нагоняй. — Дядя в плаще восемнадцать рыскунов один убил! Прямо топором! И пистолетом тоже! Мы на дереве сидели, а он их всех!
— Восемнадцать… — серьёзно повторил Пётр, покосившись на меня.
— Ну, может, шестнадцать, — поправила Катя. — Я сверху считала, но они быстро бегали.
Мужики переглянулись. Кто-то присвистнул.
Ваня шагнул ко мне и задрал голову:
— Дяденька инквизитор, а вы меня научите? Я тоже так хочу. Чтобы других защищать.
Я посмотрел на него. Белобрысый, нос в веснушках, палку до сих пор не выпустил из рук.
— Учись сначала на рыбалку ходить, не теряясь, — сказал я. — Потом договоримся.
Ваня засопел, но по глазам было видно, что доволен.
— Идёмте, — сказал Пётр. — До деревни недалеко.
Процессия тронулась. Я шёл рядом с Петром, дети жались к нам. Бурый плёлся сзади, виновато опустив голову. Мужики держались настороженно, оглядывались, детский рассказ о схватке на горе явно засел у них в головах.
Лумиваара встретила нас лаем собак. Деревня выглядела обычно: деревянные дома, огороды, у крайней избы стоял трактор с облезлой кабиной. Но у каждого второго крыльца висело ружьё, а на подходе к деревне дежурила дружина: четверо мальчишек лет четырнадцати. На накренившемся от времени столбе вместо фонаря висел ржавый обрубок железнодорожного рельса, а рядом на верёвке болталась колотушка. При первой же опасности нужно в неё бить, не раздумывая.
— Походу, теперь это фронтир, — буркнул Пётр, перехватив мой взгляд. — И это всего в двухстах пятидесяти километрах от столицы. Докатились.
Я ничего не ответил, только кивнул. А ведь правда: ещё год назад монстры почти никогда не пробирались сюда.
На крыльцо одного из домов выскочила мать с заплаканными глазами, прижала Катю и Ваню к себе, запричитала. Потом подняла глаза на меня.
В этом взгляде не было благодарности. Был страх. Оценивающий, холодный страх человека, который видит инквизитора рядом со своими детьми. Она перевела взгляд на Петра, тот едва заметно кивнул. Женщина выдохнула, коротко поклонилась:
— Спасибо, господин.
И увела детей в дом, не оглядываясь.
Гриша задержался на крыльце. Посмотрел на меня исподлобья, потом вдруг сказал:
— Вы это… не думайте. Мать не со зла. Просто у нас с инквизицией один раз нехорошо вышло. Приезжали лет шесть назад. Забрали Митьку, соседского мальчишку. Я с ним с малолетства дружил. Сказали: «Бес в нём», — Гриша помолчал. — Может, и был бес, не знаю. Я маленький был. Только Митька как Митька рос, не злой, не странный. А больше его никто не видел.
Я не ответил. Что тут скажешь?
Пётр положил руку парню на плечо:
— Бывает, Гриш. Иди, успокой своих.
Парень кивнул, скрылся в доме. Мы остались с Петром вдвоём. Деревня закрывала ставни, затихала, готовясь к ночи.
— Они не знают, что вы служили в ордене? — спросил я тихо, когда мы шли к дому старика.
Пётр покачал головой.
— Нет. Здесь я просто отставной лекарь. Так проще, — Христофорович посмотрел вдаль. — И правильнее. Люди лечатся охотнее, когда не боятся.
— А тот мальчик, Митька, вы знаете, что с ним случилось?
Мы прошли добрую половину пути, прежде чем старик ответил.
— Знаю. Сердце не выдержало, когда из него демона изгоняли, — Пётр сказал это ровно, без интонации, как говорят о том, что давно переболело, но не зажило.
Я не стал переспрашивать.
Дом Петра встретил нас запахом сушёных трав. Пётр прошёл в горницу, опустился на лавку, тяжело выдохнул.
— Присядь. Сейчас дух переведу и самовар поставлю.
Я хотел возразить, но он махнул рукой:
— Сиди. Ты с дороги, я с перепугу. Давай сперва по-человечески.
  
Я сел к столу, прислонил топор к стене. Руки гудели, тело ломило. Маны в источнике не было совсем, только слабое шевеление на самом дне. Регенерация шла вяло, на чистой физике.
Пётр звякал посудой. Поставил на стол самовар, миску с картошкой, солёные грибы, кусок сала, хлеб.
— Перекусим этим. Рыбу завтра свежую сготовим.