Инквизитор. Охотник на попаданцев (СИ)

Я перевёл взгляд на Петра.
— Как банька?
— Хорошо. А ты всегда так поздно встаёшь? — он усмехнулся и перешагнул порог. — Ничего, дело молодое.
— Завтракать будешь?
— Если осталось.
Мы поднялись на кухню. Я подвинул сковороду с остатками яичницы, налил чай. Пётр ел с аппетитом, запивал молоком и довольно кряхтел.
— Ты её знаешь? — спросил я, кивнув в сторону улицы.
  
— Кого? — Пётр сделал удивлённое лицо, но глаза смеялись. — Эту девушку? Нет. А вот отца её знаю. Граф Никитин. Хорошая семья. Древний род, хоть и обедневший. Пять дочерей, Ирина младшая.
Я промолчал. Пётр ел, не поднимая глаз, но я кожей чувствовал его внимание — цепкое, оценивающее.
— Ладно, — дед отодвинул тарелку и вытер губы полотенцем. — В два у библиотеки. Не забыл?
— Не забыл.
— Ну, я пошёл, — наставник встал.
— Ты же только пришёл и вроде у меня остановился.
— У тебя, — кивнул Пётр. — Но дела, Игорь, дела. Я, считай, тут уже два года не был. Надо со старыми знакомыми увидеться, справки навести.
Я проводил Петра.
Потом отправился на пробежку вдоль набережной. Сделал небольшой кружок на тридцать минут, размялся. Привёл себя в порядок и занялся рутиной. Затем почистил и смазал револьвер, набил патроны в патронташ. В библиотеке они вряд ли понадобятся. Но привычка.
Спустился вниз в раздумьях, на каком мотоцикле поехать, но вспомнил, что Пётр двухколёсный транспорт не жалует. Вызвал такси.
На Невском проспекте Петербург жил в полную силу: много куда-то спешащих людей и машин, у Гостиного двора толпились очереди. Похоже, опять какую-то экзотику завезли из колоний. Таксист — пожилой, с седыми усами, в форменной фуражке — вёз молча, только насвистывал что-то себе под нос.
За окном мелькнул Екатерининский сквер, и я увидел Петра.
Он стоял у главного входа библиотеки — массивного здания с колоннами и лепниной на фронтоне. В очередном новом костюме, тёмно-серой тройке, при галстуке, с букетом цветов. Ромашки, колокольчики, жёлтые лютики. Цветы были завёрнуты в кусок газеты, по-простому, по-деревенски, будто привезены из Карелии.
Выглядел наставник как преуспевающий адвокат. Ну уж никак не пенсионер-инквизитор с карельской пасекой.
Я расплатился и вышел.
— Красиво, — сказал я, кивая на цветы. — Для налаживания связей?
— Для смягчения сердец, — поправил Пётр. — Архивариус — женщина суровая. Но цветы любят все.
Мы пошли не к парадному входу, а свернули налево, пройдя вдоль здания. В тени обнаружилась неприметная дверь без таблички. Пётр толкнул её, и мы вошли.
Пожилой вахтёр с нашивками за выслугу лет поднял взгляд от газеты.
— Как поживаешь, Иван Иванович? — добродушно сказал наставник.
— Пётр Христофорович! — охранник расплылся в улыбке, встал и протянул руку. — Сколько лет, сколько зим! А это с вами? — он с прищуром посмотрел на меня.
— Со мной.
— Ну, если с вами… — вахтёр махнул рукой. — Проходите. Только я вас не видел.
— Договорились.
Мы прошли мимо и свернули в длинный коридор. Пётр вёл уверенно, будто ходил здесь сотню раз. Лестницы, повороты, снова лестницы — вверх, потом вниз. Стены бледно-голубые, местами облупились. Под потолком трубы и провода.
Сотрудники встречались редко. А если попадались, то будто не замечали нас, поглощённые бесконечными картотеками, которые забили здесь все свободные углы. Чем дальше мы углублялись, тем меньше становилось людей. Коридоры сужались, электрические лампы редели.
— Ты здесь часто бывал? — спросил я.
— Когда-то часто, — Пётр не обернулся.
Окна выходили во внутренний двор-колодец. Внизу, этажа через три, кусочек заросшего травой дворика. Солнце сюда не попадало.
Пётр остановился у массивной металлической двери с номером «13» и едва заметной табличкой «Отдел закрытого хранения. Вход по пропускам».
— Пришли, — сказал он и достал из кармана ключ — массивный, с длинной бородкой, похожий на тот, что лежал у меня в кармане. Похожий, но не такой же. Я смотрел на ключ, пока Пётр вставлял его в скважину. Замок щёлкнул.
В небольшом холле за дверью горели яркие лампы. У стены — стол. За столом — женщина.
Лет шестидесяти. Седые волосы гладко зачёсаны, тёмное платье с глухим воротом, на груди брошь с императорским орлом. Лицо строгое. Но глаза живые, цепкие, такие бывают у людей, десятилетиями перебирающих чужие тайны.
— Пётр Христофорович, — произнесла она без улыбки. — Я уж думала, вы не придёте.
— Здравствуй, Тамара Николаевна, — Пётр протянул ей цветы. — Полевые, как вы любите, сам собирал.
Она взяла букет, мельком глянула и отложила в сторону. Потом посмотрела на меня.
— Документы.
Я выложил удостоверение. Женщина взяла артефакт — тёмную пластину с рунами — и приложила. Пластина загорелась зелёным, потом вспыхнула алым.
— Удостоверение недействительно. Вход запрещён.
Она подняла взгляд на Петра.
Наставник наклонился к ней, что-то зашептал. Я не слышал слов, только интонацию — вкрадчивую, убеждающую, без заискивания. Тамара Николаевна слушала, не меняясь в лице. Потом медленно кивнула.
— По старой памяти, — сказала она, глядя в сторону, спрятала артефакт в ящик и достала ключ.
В этот момент за дверью послышался характерный металлический скрежет ключа в замке.
Через мгновение дверь открылась. Вошёл невысокий мужчина с большой лысиной, в белом халате с нагрудным карманом, набитым разноцветными карандашами. Под мышкой он держал картонную папку. Поздоровался с Тамарой Николаевной коротким кивком, она ответила тем же, не поднимая глаз.
Привычный ритуал, многолетний.
Мужчина прошёл к открытому проёму справа, за которым угадывались стеллажи, и скрылся там, даже не взглянув на нас.
Я проводил его взглядом.
Понял то, что надо было понять сразу: ключ, которым Пётр открыл дверь, не просто ключ. Это пропуск. Без него сюда не войти. Но и здесь, в закрытом хранилище, порядок блюли, и этим порядком была Тамара Николаевна. Она видела каждого, кто входил и выходил.
Когда шаги в соседнем зале стихли, женщина встала и направилась к двери за своей спиной. На полпути остановилась.
— Вон там, на нижней полке, — она кивнула на шкаф у стены, — ваза стоит. Поставь цветы. А то завянут.
В голосе мелькнула тёплая нотка, но лицо осталось каменным.
Пётр молча подошёл к шкафу, достал хрустальную вазу с позолотой и отправился в коридор за водой.
Тамара Николаевна открыла дверь и жестом пригласила меня внутрь.
— Во… чёрт! — выдохнул я.
Зал без окон. Вдоль стен — высокие стеллажи до потолка. Сплошные ряды полок, книги, папки, свитки в кожаных переплётах, картонные коробки. Пахло пылью, старым деревом и химией, которой пропитывают бумагу от жучков. Тишина такая, что звон в ушах.
Я медленно повёл головой. В конце каждого ряда угадывались дверные проёмы, а за ними — новые залы и новые стеллажи. Эта библиотека была раз в пять больше той, что в Гатчине.
У меня внутри всё опустилось. Найти здесь что-то — всё равно что иголку в стоге сена. И ладно бы иголку: иголка металлическая, её магией нащупаешь. А тут бумага. Тонны бумаги.
— Красиво, правда? — раздался голос сзади.
— Это не красиво, — сказал я. — Это безнадёжно. Мы тут неделю будем искать.
— Может, и неделю, а, может, раньше управимся, — Пётр достал из кармана очки в тонкой оправе, водрузил на нос. — Зато здесь есть существенный плюс.
— Какой? — недоверчиво покосился я на наставника.
— Здесь, хочешь не хочешь, не могли окончательно всё подчистить об ордене.
— Но как мы здесь что-то найдём?
— По каталогам. Пойдём.
Каталожная комната оказалась размером со спортзал. Вдоль стен бесчисленными рядами стояли шкафы с выдвижными ящиками. В центре под тусклой лампой с зелёным абажуром расположился длинный стол, заваленный карточками и подшивками.
  
— Ищи по ключевым словам, — бросил Пётр, выдвигая первый ящик. — Осьминог, щупальца, орден, маги жизни.