Огонь с небес (СИ)
Карбышев молчал. Комплимент от Сталина это не комплимент. Это констатация факта, за которой следует приказ, и приказ не обсуждается.
— Понял, товарищ Сталин.
— Достраивайте доты. Ставьте мины. Потом уезжайте. Мне нужны новые проекты укрепрайонов. Вяземская линия, Можайская. Чем дальше от фронта строим, тем больше времени на строительство. А времени мало.
Вяземская линия. Можайская. Сто, двести, триста километров от Смоленска. Сталин думал на три шага вперёд. Или на пять. Карбышев вдруг понял: Сталин не надеялся удержать Смоленск. Надеялся задержать, замедлить, выиграть время. Но не удержать. И уже строил следующие рубежи.
— Понял, товарищ Сталин. Вяземская и Можайская. Я начну проектирование.
— Хорошо. Работайте.
Щелчок. Линия разъединилась.
Карбышев положил трубку, полежал минуту, глядя в потолок. Вяземская линия. Можайская. Он представил карту: Смоленск, Вязьма, Можайск, Москва. Четыре рубежа, один за другим, как стены крепости, каждая из которых должна задержать врага на неделю, на две, на месяц. Чтобы за этими стенами заводы работали, армии формировались, оружие производилось. Чтобы к моменту, когда немцы дойдут до последней стены, за ней стояло то, что их остановит.
Он встал, подошёл к столу, развернул чистый лист. Взял карандаш. Вяземская линия. Рельеф, реки, дороги. Где ставить доты, где рыть рвы, где минировать. Работа, которую он умел делать лучше всех. Работа от которой зависело не меньше, чем от любого боя.
В Москве, в Кремле, Сталин положил трубку и подошёл к карте. Большой, на всю стену, с флажками и кружками. Линия фронта ползла на восток, медленно, неуклонно, как ржавчина по металлу. Минск потерян. Березина оставлена. Смоленск следующий.
Он знал, каким был Смоленск в той истории. Два месяца боёв, с десятого июля по десятое сентября. Город, переходивший из рук в руки. Сотни тысяч погибших. Знаменитое Смоленское сражение, которое замедлило немцев и дало время подготовить оборону Москвы.
Здесь всё шло иначе. Немцы подойдут к Смоленску позже, на три недели. Армия Тимошенко отступала организованно, укрепления были готовы, хотя и не полностью. Но Сталин не знал, чем это закончится. Смоленск удержат? Может быть. А может, нет. Немцы ослабли, потери больше, чем в реальной истории, снабжение нарушено, но немцы по-прежнему сильны. У них больше танков, больше самолётов, больше опыта. Блицкриг замедлился, но не остановился.
Он провёл пальцем по карте. Смоленск, Вязьма, Можайск, Москва. Четыре города, четыре рубежа. Карбышев будет строить укрепления на каждом. Тимошенко будет защищать каждый. Люди будут гибнуть на каждом… Если бы этого можно было избежать… Всего один меткий выстрел, подброшенная адская машинка… Но ведь смерть Гитлера ничего бы не поменяла, ниточки идут дальше, через Канариса к Ламаншу.
Телефон зазвонил. Шапошников.
— Товарищ Сталин. Сводка на двадцать два часа. Армия Тимошенко на марше, головные части выйдут к Смоленску через двое суток. Немцы преследуют, но медленно, растянули коммуникации. Авиация противника активизировалась, но радары обеспечивают перехват.
— Южное направление?
— Кирпонос держится. Немцы давят на Киев, но прорыва нет. Укрепрайон на Днепре работает.
— Север?
— Жуков докладывает: Даугавпилс оставлен, отходят к Пскову. Ленинград под угрозой.
Смоленск, Киев, Ленинград. Три направления, три удара, три армии. В той истории все три горели одновременно, и он разрывался между ними, и не успевал, здесь лучше, немного, но лучше. Потери меньше. Темп наступления ниже. Армии отступают, но не разваливаются. Котлов нет.
— Борис Михайлович. Обеспечьте Карбышева всем необходимым, он сейчас в Смоленске. Рабочие, материалы, транспорт. Конечно что-то он сможет раздобыть и своими силами, но лучше если ему будут помогать сверху.
— Понял, товарищ Сталин. — Шапошников помолчал. — Вы готовите запасные рубежи?
— Я готовлюсь к тому, что Смоленск может не устоять.
— Вы думаете, не устоит?
Сталин посмотрел на карту. На кружок с надписью «Смоленск», на красные флажки вокруг него, на синие стрелы, которые ещё не дошли, но дойдут.
— Не знаю, Борис Михайлович. Но если устоит, — продолжил Сталин, — это будет перелом. Не победа, до победы далеко. Но перелом. Если продержимся два месяца, немцы выдохнутся. Начнётся осень, дожди, распутица. Их снабжение, и так нарушенное, встанет окончательно. И тогда мы ударим.
— Контрнаступление?
— Когда-нибудь. Не сейчас. Сейчас держимся. Каждый день, каждый рубеж.
— Понял, товарищ Сталин.
Он положил трубку. Подошёл к окну. Москва лежала внизу, тёмная, в светомаскировке. Где-то на западе, за сотни километров, шёл к Смоленску Тимошенко с армией. Где-то на позициях у Днепра Карбышев чертил схемы дотов. Где-то на полигоне Королёв доводил зенитные ракеты… Тысячи людей делали свою работу, каждый свою, и из этих работ складывалась будущая победа.
Глава 13
Баня
Они дошли до Смоленска на четвёртый день. Демьянов вёл батальон по обочине дороги, по пыли, которая стала уже не пылью, а частью кожи, частью одежды, частью лёгких. Пыль забилась всюду: в складки гимнастёрки, в стволы винтовок, в глаза, в уши, между пальцами ног. Четыре дня марша, и каждый километр давался тяжелее предыдущего, потому что тело, державшееся на войне адреналином и привычкой, на марше не имело ни того, ни другого. Только дорога, солнце и пыль. Очень выручали пару раз танкисты подбросив на броне. Откуда они взялись если Демьянов отходил последним ему не ведомо, да и навязываться с вопросами не дело было, помогли и ладно.
На подходе к городу их встретил капитан из штаба гарнизона, молодой, чистый, в свежем кителе. Демьянов посмотрел на его китель, потом на своих людей, и подумал, что они, наверное, выглядят как банда оборванцев, а не как воинское подразделение. Грязные, в рваном обмундировании, небритые, с лицами, на которых война оставила отпечаток, который не смоешь водой. Но оружие чистое. Это Демьянов проверял каждый вечер на привалах, и горе тому, у кого ствол грязный.
— Майор Демьянов? Сводный батальон?
— Он самый.
— Вам выделен участок на северном секторе. Позиции оборудованы, доты, траншеи. Я вас провожу.
— Сначала покажите, где моих людей накормят. И где баня.
Капитан моргнул. Видимо, не привык, чтобы командиры батальонов начинали с бани.
— Баня в расположении у казарм. Полевая кухня там же. Но, товарищ майор, приказ занять позиции…
— Мои люди четыре дня шли пешком. До этого были месяц в окопах. Позиции никуда не денутся за три часа. Баня, еда, а потом позиции.
Капитан не стал спорить. Может, посмотрел на лица людей за спиной Демьянова и понял, что спорить бессмысленно. Может, просто не хватило чина. Повёл колонну к казармам, кирпичным двухэтажным во дворе которых стояла полевая кухня и дымилась банька, бревенчатая, маленькая, на два отделения.
Демьянов построил батальон. Двести шестьдесят шесть человек. Встали в две шеренги, и он прошёл вдоль строя, привычно оглядывая. Лица. Те самые лица, которые он видел каждый день месяц.
— Слушай мою команду, — сказал Демьянов. — Первая рота — баня и кухня. Вторая рота ждёт. Третья рота оружие в пирамиды, боеприпасы в ящики, и пересчитать.
Он мог бы пойти первым, командирская привилегия. Но не пошёл. Сел на ступеньку казармы, достал фляжку, отпил воды, которая была тёплой и пахла металлом. Закурил, последнюю самокрутку, табак тоже кончался. Смотрел, как первая рота Сидорчука тянулась к бане, как люди на ходу стаскивали гимнастёрки, как кто-то засмеялся, впервые за долгое время.
К нему подсел Емельянов. Молча, тяжело. Снял сапог, вытряхнул камешек, надел обратно.
— Сколько мы прошли, товарищ майор?
— Не считал.
— Я считал. Четыреста двадцать километров. По дорогам, по лесам, через реки. Четыреста двадцать.
Из бани валил пар. Дверь открывалась и закрывалась, и каждый раз оттуда вырывалось облако белого густого пара и запах берёзового веника, и крики, и плеск воды. Живые звуки. Мирные звуки, которых Демьянов не слышал целый месяц.