Огонь с небес (СИ)
Четыре часа. Четыре часа настоящего сна, после которых он проснулся и почувствовал себя другим человеком. Не новым, нет, но отремонтированным, как танк после полевой мастерской: те же запчасти, та же броня, но всё подтянуто, смазано, работает.
Утром пришло пополнение. Тридцать человек, с сержантом, который привёл их, как пастух приводит стадо. Молодые, восемнадцать-двадцать лет, в новом обмундировании, с новыми винтовками. Лица чистые, руки чистые, глаза испуганные. Они смотрели на людей Демьянова как на существ другого вида. На грязные, потёртые гимнастёрки, на лица, потемневшие от пороховой копоти, которая не отмывалась даже в бане, на глаза, в которых было что-то, чего у новичков не было и не будет, пока не побывают под обстрелом.
Демьянов построил их отдельно. Прошёл вдоль строя, оглядывая. Дети. Не по возрасту, Васильеву тоже двадцать, но Васильев за месяц стал другим. Эти ещё не стали.
— Имена, — сказал он. — Каждый: имя, фамилия, откуда, что умеешь.
Они начали называться. Иванов из Тулы, рабочий, стрелял на полигоне три раза. Козлов из Ярославля, студент, стрелял два раза. Зайцев из Рязани, тракторист, не стрелял ни разу, потому что на полигоне патроны кончились. Тридцать человек, и из тридцати только пятеро стреляли больше десяти раз.
— Василий, — позвал Демьянов.
Васильев подошёл, с гранатомётом, который не снимал с плеча даже в бане.
— Возьми пятерых. Самых крепких. Покажешь им РПГ.
— Товарищ майор, гранат четыре. На учёбу тратить?
— Вхолостую. Без гранат. Пусть привыкнут к трубе, к весу, к позиции для стрельбы. Граната им понадобится, когда танки придут, и к тому моменту я хочу, чтобы они хотя бы знали, с какого конца стреляют. Тем более что новые трубы обещали…
Васильев кивнул, отобрал пятерых, увёл. Демьянов смотрел, как он идёт, и думал о том, что Васильев сам был таким же, зелёным, с дрожащими руками. Теперь учит других. Война делает из мальчишек инструкторов быстрее любого училища.
Сорокин подошёл сам.
— Товарищ майор. Можно из новеньких двоих ко мне?
— Зачем?
— Наблюдатели. Мне нужны глаза. Левый сектор, правый сектор. Пусть засекают цель, показывают.
— Стрелять их научишь?
Сорокин помолчал. Потом сказал, и Демьянов впервые услышал в его голосе что-то, похожее на сомнение:
— Стрелять так, как нужно, учатся годами. Я с четырнадцати лет с ружьём, с отцом, по лесу. Белку в глаз на пятьдесят метров. Их этому не научить за три дня. Но смотреть в бинокль и говорить «вон тот, у пулемёта, двести метров, чуть левее берёзы» — этому можно.
— Бери двоих. Кого хочешь.
Сорокин кивнул и ушёл. Выбрал двоих увёл на позицию, в свой окоп на левом фланге, из которого простреливалось триста метров берега. Через час Демьянов проходил мимо и слышал голос Сорокина, тихий, ровный: «Видишь камень? Левее камня, у самой воды. Там будет голова. Когда появится, не дёргайся, скажи мне. Тихо скажи.» Новички сидели рядом, с биноклями, и слушали, глаза у них были круглые как блюдца.
Обучение шло три дня. Три дня, за которые тридцать новичков стали частью батальона.
Один из новичков, Зайцев, тракторист из Рязани, оказался толковым. Двадцать два года, широкоплечий, молчаливый, с большими руками, привыкшими к тяжёлой работе. На третий день подошёл к Демьянову.
— Товарищ майор. Разрешите обратиться.
— Обращайся.
— Мне бы карабин. Тот, новый. Полуавтоматический.
— Карабинов восемь. Все распределены.
— Я тракторист, товарищ майор. Я любой механизм освою за день. Дайте попробовать.
Демьянов посмотрел на него. Потом посмотрел на Сорокина, который сидел в своём окопе и чистил карабин, как всегда, молча и сосредоточенно.
— Карабин получишь, когда покажешь, что умеешь стрелять. Из обычной винтовки. Десять из десяти на двести метров. Потом поговорим.
Глава 14
Южный фланг 1 часть
Павлов принял участок в шесть утра, проехав вдоль позиций на «эмке», которая подпрыгивала на каждой кочке и скрипела так, что хотелось выйти и пойти пешком. Собственно, он и вышел, через километр, потому что дорога кончилась, и дальше были только тропы, окопы и бетон.
Южный фланг. Рославльское шоссе. Четыре дота, которые Карбышев не успел достроить и которые теперь были проблемой Павлова. Тимошенко вызвал его вчера вечером, коротко, по-деловому, как всегда.
— Дмитрий Григорьевич. Южный фланг ваш. Рославльское шоссе, от высоты 218 до излучины Днепра. Семь километров.
— Какие силы?
— Стрелковая дивизия, двести шестнадцатая. Неполного состава, семь тысяч из двенадцати. Два артиллерийских дивизиона. Танков нет.
— Доты?
— Четыре. Недостроенных.
Павлов кивнул тогда, не спрашивая подробностей, потому что подробности он увидит сам, на месте. Подробности всегда выглядели иначе на местности, чем на карте.
Теперь он стоял у первого дота и смотрел на то, что карта называла «укреплённой позицией». Дот был построен наполовину: стены до двух третей высоты, бетон серый, свежий, арматура торчала из верхнего среза, как обломанные зубы. Перекрытия не было. Амбразуры вырезаны только две из четырёх. Внутри пусто, ни вооружения, ни оборудования, только лужа воды на бетонном полу и запах сырости.
Он обошёл дот, прикидывая. Стены есть, толщина метр, снаряд среднего калибра выдержит. Перекрытия нет, значит, миномётный огонь пойдёт прямо внутрь, и расчёт погибнет в первые минуты. Две амбразуры из четырёх, значит, сектор обстрела вдвое меньше проектного, и правый фланг дота не прикрыт. Можно обойти, зайти справа, забросать гранатами.
Второй дот был в таком же состоянии. Третий чуть лучше: стены готовы, перекрытие частично положено, три наката брёвен из пяти. Четвёртый самый плохой, стены до половины, по сути, бетонная коробка без крышки.
Павлов вернулся к «эмке», разложил карту на капоте. Достал карандаш, начал рисовать. Он любил рисовать на картах, это помогало думать. Линии, стрелки, кружки. Где стоят доты, где мёртвые зоны, откуда пойдут немцы.
Рославльское шоссе. Прямая дорога с юго-запада, асфальт, хороший. Немецкие танки по ней пойдут со скоростью тридцать километров в час, не то что по грунтовкам, где застревает даже «тройка». Шоссе упирается в позиции, в доты, в рвы. Если доты будут готовы, то танки не пройдут. Если не готовы…
Он позвал начальника штаба дивизии, подполковника Рогова. Тот приехал через двадцать минут, в пыльной «полуторке», с папкой, в которой лежали списки, сводки, ведомости. Рогов был штабной человек, аккуратный, с мелким почерком и привычкой всё записывать. Павлов ценил это, потому что сам записывать не любил и часто забывал.
— Рогов. Доты. Что с ними можно сделать за двое суток?
Рогов раскрыл папку, полистал.
— Карбышев оставил записку перед отъездом. — Он достал листок, исписанный мелким точным почерком. — Первый и второй доты: перекрытия положить, три наката брёвен, засыпать землёй. Работа на двадцать часов при пятидесяти рабочих на каждый. Третий дот: добить перекрытие, два наката, десять часов. Четвёртый: достроить стены, на перекрытие времени нет, использовать как открытую огневую точку.
— Открытая огневая точка, — повторил Павлов. — Красивое название для бетонной ямы.
— Карбышев дописал: «Если нет времени на перекрытие, уложить рельсы поперёк и накрыть шпалами. Не бетон, но осколки задержит.»
— Рельсы есть?
— На станции. Там запасные пути разбирают, рельсов сколько хотите.
Павлов кивнул, лучше так, чем ничего. Карбышев, даже уехав, продолжал строить. Записка, оставленная на столе, как завещание инженера, который знал, что его дело продолжат другие, менее квалифицированные, и потому написал инструкцию, которую поймёт даже тот, кто никогда не строил дотов.
— Сапёрная рота, сто двадцать человек. Плюс я выделю из дивизии ещё сто, из тыловых. Итого двести двадцать. Хватит?
— По расчётам Карбышева хватит.
— Тогда начинаем. Сейчас.