Огонь с небес (СИ)

Павлов залез внутрь четвёртого дота. Низкий потолок, рельсы прямо над головой, между ними щели, через которые сыпалась земля. Пахло ржавым железом и креозотом от шпал. Два пулемёта ДП стояли у амбразур, расчёты сидели рядом, молодые, из пополнения. Посмотрели на генерал-лейтенанта круглыми глазами.
— Как зовут? — спросил Павлов первого.
— Рядовой Колосов, товарищ генерал-лейтенант!
  
— Откуда?
— Тамбов!
— Стрелял из «Дегтярёва»?
— На полигоне! Три ленты!
— Три ленты это немного. Когда начнётся, стреляй короткими, по три-пять патронов. Длинной очередью ствол уведёт, и будешь стрелять в небо, а не в немцев. Понял?
— Понял, товарищ генерал-лейтенант!
Павлов перешёл ко второму.
— А тебя?
— Рядовой Тимофеев! Рязань!
— Второй номер?
— Так точно!
— Твоя работа задача это лента. Подаёшь ленту, следишь, чтобы не перекосило. Если перекосит стрелок остановится, ты должен будешь быстро поправить. Три секунды, не больше. Каждая секунда простоя немцы ближе на десять метров. Ясно?
— Ясно!
Павлов вылез из дота, отряхнулся. Дети. Через два дня эти дети будут стрелять по живым людям, и живые люди будут стрелять по ним, и кто-то из этих детей погибнет, и кто-то выживет и перестанет быть ребёнком. Он стоял на позиции и смотрел на запад. Рославльское шоссе уходило к горизонту, прямое, как линейка. Асфальт, потрескавшийся, с заплатками. По этому шоссе ездили грузовики, автобусы, легковые, люди ездили на работу, на дачу, в гости. Мирная дорога. Через два дня по ней поедут танки.
Солнце садилось. Тёплый вечер, стрекот кузнечиков, запах травы. Мирные звуки, мирные запахи. Последний вечер тишины. Павлов знал это, как знает хирург, что завтра будет операция. Не боялся. Боялся раньше, в первые дни, когда всё летело к чёрту, когда связь рвалась и донесения опаздывали, и казалось, что мир рушится. Теперь не боялся. Привык. Или понял, что страх не помогает, а мешает, и выключил его, как выключают лишний прибор в кабине.
Он сел в «эмку», поехал в штаб. Нужно было написать приказ по обороне участка. Конкретный, с номерами, с координатами, с секторами обстрела. Работа, которую он умел делать, потому что Тимошенко научил. Работа, от которой зависели семь тысяч жизней.
  
Глава 16  
 
Резерв ставки 
 
Павлов вернулся в штаб к десяти вечера, злой и уставший, с сапогами, облепленными глиной, которая здесь, на берегу Днепра, была особенно жирной, рыжей, намертво прилипавшей к подошвам. Весь день на позициях. Павлов снял сапоги, поставил у двери, прошёл босиком по дощатому полу. Штаб — бывшая школа, одноэтажная, с запахом мела и чернил, который не выветрился даже после того, как парты вынесли и поставили вместо них столы с картами и телефоны.
Рогов сидел у аппарата, ждал.
— Товарищ генерал-лейтенант. Из штаба Тимошенко звонили. Дважды.
— Что?
— Не сказали. Просили перезвонить, как будете.
Павлов снял трубку, назвал позывной. Ждал, слушая треск и щелчки на линии. Потом голос Климовских, начальника штаба, торопливый, как всегда.
— Дмитрий Григорьевич. К вам идёт эшелон. Точнее, два. Первый прибудет ночью на разъезд Гусино, это восемь километров от ваших позиций. Второй утром.
— Что за эшелоны?
— Артиллерия. Тяжёлая. Отдельный артдивизион особой мощности, четыре Б-4. И дивизион корпусных, двенадцать МЛ-20. Плюс боеприпасы, тягачи, расчёты. Приказ наркома развернуть на вашем участке, подчинить вам.
Павлов замолчал. Потом сел на табурет, потому что стоять вдруг стало трудно. 
Б-4. Двести три миллиметра. Гаубица большой мощности, которую за размер и вес в войсках звали «кувалдой Сталина», хотя при Сталине это вслух не произносили. Снаряд сто килограммов. Дальность восемнадцать километров. Попадание в колонну на марше это воронка, в которую можно спрятать грузовик. Четыре таких ствола это не батарея, это приговор всему, что окажется в радиусе поражения.
МЛ-20 — гаубица-пушка, 152 миллиметра, рабочая лошадь корпусной артиллерии. Дальность семнадцать километров, снаряд сорок три кило, скорострельность три-четыре выстрела в минуту. Двенадцать стволов это сорок восемь снарядов в минуту, это стена огня.
— Откуда? — спросил Павлов, и вопрос прозвучал глупо, но он не мог удержать.
— Из-под Гомеля. Стояли в резерве с начала войны. Раньше были в Бресте, в укрепрайоне. Перед войной перебросили на восток, на склады. По приказу Москвы.
По приказу Москвы. По приказу Сталина, который в мае, за месяц до войны, приказал оттянуть тяжёлую артиллерию от границы вглубь территории. Тогда это выглядело безумием, и артиллеристы матерились, а генералы писали рапорты — зачем убирать пушки с позиций? А потом двадцать второго июня немцы прошли через Буг.
— Командир дивизиона?
— Полковник Гущин. Артиллерист, кадровый, воевал на Халхин-Голе. Опытный, говорят.
— Понял. Встречу лично.
Он обулся, вышел на крыльцо. Ночь была тёплой, тихой, с запахом скошенной травы и чего-то горелого — далёкого, едва уловимого. Фронт дышал за горизонтом, но здесь, в тылу, была тишина. Павлов закурил, глядя на звёзды, и думал о Тимошенко. О том, что нарком не просто так отдал ему южный фланг. Не бросил, не забыл. Ждал, пока эшелоны дойдут, и отправил их ему. Тяжёлую артиллерию, которая стоила дороже танкового батальона и которая на правильной позиции могла сделать больше, чем танковый батальон.
Учитель и ученик. Павлов поймал себя на этой мысли и не стал от неё отмахиваться. Да, учитель. Да, ученик. И сейчас, получив артиллерию, он точно знал, что с ней делать.
Эшелон пришёл в два ночи. Павлов стоял на разъезде Гусино, маленькой станции, где нормальных путей было два, а третий тупиковый, заросший травой, — разгрузочная площадка. Фонари не горели, светомаскировка, только красный огонёк на стрелке. Тишина, сверчки, запах мазута от шпал.
Паровоз выполз из темноты тихо, без гудка, с потушенными огнями. Только пыхтение, лязг буферов, скрип тормозов. Остановился. С платформ начали спрыгивать люди — тени, силуэты, голоса вполголоса.
К Павлову подошёл человек среднего роста, плотный, в артиллерийской фуражке, которая даже в темноте выглядела так, будто на ней можно было гладить бельё. Козырнул, одновременно доставая из кармана портсигар.
— Полковник Гущин. Командир сводного артиллерийского дивизиона. Прибыл в ваше распоряжение, товарищ генерал-лейтенант.
Голос спокойный, ровный, с лёгким южным выговором. Рукопожатие крепкое. Рука сухая, жёсткая, с мозолями. Не штабная рука. Портсигар так и остался в левой, нераскрытый.
— Курите, — сказал Павлов. — Сколько вас?
Гущин щёлкнул портсигаром, достал папиросу, прикурил, прикрывая огонёк ладонью. Затянулся, выдохнул в сторону, и заговорил сквозь дым, загибая пальцы свободной руки.
— Дивизион особой мощности — четыре Б-4 с расчётами, шестьдесят два человека. Тягачи «Ворошиловец», четыре штуки, по одному на орудие. Боеприпас восемьдесят снарядов на ствол, триста двадцать всего. — Он стряхнул пепел, посмотрел на Павлова, проверяя, слушает ли. — Корпусной дивизион прибудет утренним эшелоном — двенадцать МЛ-20, сто сорок человек, боеприпас по сто двадцать на ствол.
  
Павлов прикинул. Триста двадцать снарядов Б-4 это триста двадцать воронок, каждая размером с комнату. Тысяча четыреста сорок снарядов МЛ-20. Боекомплект на неделю интенсивных боёв, если расходовать с умом.
— Сколько времени уйдёт на развёртывание?
Гущин не ответил сразу. Повернулся к эшелону, откуда раздавался лязг — первый тягач заводили на платформе, и звук дизеля, низкий, утробный, поплыл над разъездом. Полковник докурил папиросу до картонного мундштука, бросил, раздавил каблуком и только тогда повернулся обратно.