Огонь с небес (СИ)

Нойман стоял на наблюдательном пункте, на холме, с биноклем. Рядом Кригер с блокнотом, связист с рацией, два ординарца. Рассвет, туман над рекой, и сквозь туман вспышки разрывов на восточном берегу, одна за другой, частые, мерные, как удары метронома. Фугасные, осколочные, дымовые. Дым нужен был, чтобы ослепить наблюдателей русских, чтобы снайпер, тот самый, с полуавтоматическим карабином, не видел сапёров. Нойман помнил этого снайпера. Двадцать три сапёра за один день, парализованная переправа, контрснайперская группа, которая так и не нашла его. Сегодня снайпера нужно было если не убить, то ослепить. Дым и миномёты, квадрат за квадратом, как Нойман приказал Хартману.
  
Артподготовка длилась час. Час, за который двадцать восемь орудий выпустили полторы тысячи снарядов — почти весь оставшийся боеприпас. После этого стрелять будет нечем. Нойман знал это, принимая решение, и принял, потому что переправа без артподготовки обойдётся дороже, чем переправа без последующей артиллерийской поддержки.
В пять тридцать огонь прекратился. Тишина, которая после часа грохота казалась оглушительной. Дым стелился над рекой, белый, густой, закрывавший восточный берег. Из дыма торчали обломки деревьев и что-то тёмное, угловатое, что Нойман не сразу опознал.
Доты. Он поднял бинокль. Сквозь дым, сквозь пыль, сквозь оседающую взвесь он увидел: бетонные коробки на берегу, серые, приземистые, с тёмными прямоугольниками амбразур. Три, нет, четыре, нет, больше. Целые. Полторы тысячи снарядов, час артподготовки, и доты стоят. Щербины на бетоне, выбоины, куски арматуры торчат из стен, но стены на месте. Метр бетона. Его 105-миллиметровые не пробили.
— Доты, — сказал Кригер, который тоже смотрел в бинокль. — Полевые укрепления. Бетонные. Этого не было в разведданных.
— Теперь есть, — ответил Нойман. — Зенитки на позициях?
— Так точно. Три орудия, прямая наводка, дистанция восемьсот метров.
— Начинайте.
«Ахт-ахт». Три 88-миллиметровые зенитки, установленные на прямую наводку, его последний аргумент. Восемьдесят восемь миллиметров пробивали КВ, пробивали всё, что было на вооружении русской армии. Пробьют и бетонный дот. Если попадут. Первая зенитка выстрелила. Плоский, резкий звук, не похожий на гаубичный. Снаряд ушёл через реку и ударил в стену дота. Вспышка, облако бетонной пыли. Нойман смотрел в бинокль: выбоина, глубокая, но стена на месте. Метр бетона. Восемьдесят восемь миллиметров против метра бетона — недостаточно. Нужно бить в амбразуру.
— По амбразуре! — крикнул он в рацию.
Второй выстрел. Ближе, снаряд ударил в край амбразуры, куски бетона отлетели. Третий — мимо, в стену. Четвёртый в амбразуру. Попадание, снаряд вошёл внутрь, и изнутри дота вырвался столб дыма и пыли. Нойман не знал, убил ли расчёт, но на несколько минут этот дот замолчит. Если расчёт жив, они оглушены, контужены, не в состоянии стрелять.
Вторая зенитка била по второму доту. Третья по третьему. Били методично, по три-четыре снаряда, выцеливая амбразуры. Попадали не каждый раз, дистанция восемьсот метров, амбразура полтора на полметра, цель маленькая. Но попадали достаточно часто, чтобы доты замолкали один за другим.
— Сапёры. Вперёд, — приказал Нойман.
Сапёрная рота пошла к воде. Понтонные секции несли на руках, шестеро на каждую, тяжёлые, неуклюжие. Дым ещё стелился над рекой, не так густо, как вначале, ветер сносил, и сквозь прорехи в дыму Нойман видел противоположный берег, изрытый воронками, в дыму и пыли.
Снайпер.
Первый выстрел прозвучал в пять сорок три. Нойман не слышал его, далеко, но увидел результат: один из сапёров, несших понтонную секцию, упал. Остальные пятеро замерли, секция накренилась, потом они подхватили её и побежали к воде. Второй выстрел. Ещё один сапёр. Третий. Снайпер стрелял быстро, точно, из того же полуавтоматического оружия, и каждый выстрел находил цель. Дым его не остановил: он стрелял по звуку, по движению, по силуэтам, которые мелькали в прорехах. Или у него была позиция выше уровня дыма. Или он просто был настолько хорош, что дым не имел значения.
— Миномёты! — Нойман в рацию. — Квадрат 14-Б, подавить!
Миномётная батарея начала бить по берегу, по предполагаемой позиции снайпера. Мины ложились часто, через каждые три-четыре секунды, взрывы шли цепочкой вдоль берега. Снайпер замолчал. На десять минут, за которые сапёры спустили понтоны на воду и начали наводить мост.
Потом снайпер начал стрелять снова. С другой позиции, метров на двести левее. Ещё один сапёр упал, и ещё один, и Нойман почувствовал злость, знакомую, холодную, которая появлялась каждый раз, когда этот невидимый стрелок начинал работать. Один человек. Один. С винтовкой, которой не должно существовать, на позиции, которую невозможно найти. Он убил или ранил за последние две недели больше людей, чем иной русский взвод за всю войну.
— Продолжать наводку, — приказал Нойман. — Не останавливаться. Потери неизбежны.
Сапёры продолжали. Понтоны ложились на воду, секция за секцией, и мост рос, медленно, под огнём. Снайпер стрелял, миномёты отвечали, и эта дуэль, бессмысленная и кровавая, шла сама по себе, как побочный сюжет основного действия. Основное действие было в другом: мост.
К шести двадцати мост был готов. Двадцать тонн грузоподъёмности, деревянный настил на понтонах, шаткий, узкий, но проходимый. Двенадцать сапёров убиты, девятнадцать ранены. Цена моста.
— Пехота, вперёд.
Первый батальон 52-го мотопехотного полка пошёл по мосту. Бегом, пригибаясь, автоматы наготове. Мост качался под ногами, понтоны проседали, вода хлестала через настил. Нойман смотрел в бинокль, считая фигуры. Десять, двадцать, тридцать. Первые добежали до восточного берега, залегли, начали окапываться. Огня с того берега пока не было. Артподготовка и зенитки подавили доты, снайпер переключился на сапёров. Пехота проскочила.
Сорок, пятьдесят, шестьдесят. Полурота на том берегу. Потом рота. Потом полторы. И тогда доты ожили.
Пулемёт ударил из дота, того самого, в амбразуру которого попали снарядом. Нойман увидел вспышки, услышал далёкий стрёкот. Расчёт жив. Оглушены, может быть, ранены, но живы, и пулемёт работает, и пехота на восточном берегу, та, что залегла и окапывалась, теперь лежит и не может поднять головы.
Второй дот ожил через минуту. Третий через две. Они все ожили, один за другим, как будто артподготовка, полторы тысячи снарядов, была не более чем лёгким неудобством. Бетон. Метр бетона, который его 105-миллиметровые не пробили и который его 88-миллиметровые пробивали, только если попадали в амбразуру. А попадать в амбразуру на восьмистах метрах было непросто.
— Зенитки! По дотам, снова!
Три «ахт-ахт» снова начали бить. Снаряд за снарядом, по амбразурам, по щелям, по любому отверстию в бетоне. Один дот замолк, потом второй. Третий продолжал стрелять, и Нойман видел, как пулемётные трассеры с того берега тянутся к мосту, по которому всё ещё бежала пехота.
Два солдата упали с моста в воду. Ещё один упал на настил, и бежавшие за ним перепрыгнули через тело. Мост, качающийся, мокрый, простреливаемый, стал дорогой смерти, и пехота всё равно бежала по нему, потому что приказ есть приказ, и потому что остановиться на мосту было ещё хуже, чем бежать.
Нойман перевёл бинокль на восточный берег. Его пехота, две роты, лежала в воронках и наскоро отрытых ячейках. Огрызалась, стреляла по дотам, но что может сделать пехота против бетонного укрепления? Пули щёлкали по стенам, как горох. Нужна была артиллерия на том берегу. Или танки. Но мост держал двадцать тонн, а «тройка» весила двадцать три.
  
— Кригер. «Четвёрку» по мосту пустить можем?
Кригер посмотрел на него поверх очков.
— Panzer IV — двадцать пять тонн. Мост рассчитан на двадцать.
— Знаю. Вопрос: рухнет или выдержит?
— Сапёры говорят: рискованно. Может выдержать, если двигаться медленно, не больше пяти километров в час.
— Одну «четвёрку». С длинноствольной. Она дот расковыряет с двухсот метров.