Защитница Солнечного Трона

– Это… – Нефертити осторожно коснулась лица богини, будто боясь повредить.
– Для вашего домашнего алтаря. Взамен той, разбитой, – голос Тутмоса стал серьезным, как всегда, когда он говорил о своем искусстве. – Если, конечно, одобришь.
Мерит украдкой сжала руку в кулак – так, что ногти впились в ладонь. Она видела, как Нефертити и Тутмос смотрели друг на друга – так же, как несколько лет назад, когда скульптор еще так не-умело вырезал для нее первую статуэтку из обломка известняка. Когда детская привязанность понемногу начала сменяться чем-то бóльшим, а Мерит поняла, что на нее он никогда не посмотрит так же.
  
Жрица поднялась, оправляя на себе драпированную тунику и бережно удерживая в руке фаянсовую кошечку.
– Ладно, дорогие мои, пойду смотреть интересные сны. А вам тут еще многое нужно наверстать. Только, чур, не обсуждать без меня последние новости!
– Доброй ночи, Мерит, – улыбнулся Тутмос, ненадолго отводя взгляд от Нефертити.
Та тепло и с благодарностью улыбнулась подруге и кивнула.
Уходя, Мерит не оборачивалась. В конце концов, она была счастлива за своих друзей детства, нашедших покой друг в друге.
 
Глава 2
 
Сны и стремления
 
Над храмом великого Амона-Ра, где каждый из фараонов оставлял свой след и закладывал память о себе в камне, восходила солнечная ладья. Лучи, словно руки, протягивались к галереям и тенистым гипостильным залам, к открытым террасам и величественным обелискам, пронзавшим утреннее небо.
Меритнейт, дочь теней, ступала тихо, почти бесшумно. Ее не было здесь и не должно было быть, и все же она сопровождала одинокого жреца солнца. Того, кто пришел почтить Богов в этот ранний час. Того, чье сердце просыпалось и торжествовало вместе с рассветом.
Никогда она не видела его лица, но с некоторых пор он стал частым гостем ее сновидений.
Сын Владыки Обеих Земель – девушка знала это точно. Узнала бы его даже без регалий, так ярко горел огонь его Ка [13].
– Это не ты, – сказал он, не оборачиваясь. – Не та, кого я вижу во снах. Но ты словно тонко настроенная храмовая арфа, отзывающаяся касаниям Богов. Жрица и чародейка. Ты видишь меня, как я вижу тебя. Может, ты знаешь, как мне поступить?
Меритнейт не знала. Не знала даже, в чем заключалась суть вопроса. В этом видении, как и в прежних, они шли по гипостильному залу храма Ипет-Сут [14] в одно из самых дальних святилищ. Девушку необъяснимо пугали рельефы, высеченные на тех камнях: не знакомые с детства Боги, олицетворяющие действовавшие в мире силы и явления, а живой солнечный диск, затмевавший собой все. Гимны, переплетенные со священными текстами Амона, переосмысленные, преображенные. Открытый молельный двор, в котором алтарь не был укрыт сакральными тенями. Все иное, не так, как положено, не так, как завещано целыми поколениями жрецов.
– Таков мой замысел, пока незавершенный. По во-ле моей, в согласии с волей моего отца, здесь в Ипет-Сут строится новое святилище. И таким оно будет уже очень скоро, – говорил молодой сын фараона.
И он, служитель Солнечного Бога, знал, что делает. Каждый жест в его ритуалах был строго выверен, каждое слово, произнесенное глубоким певучим голосом, – наделено особенной Силой. Той Силой, которая могла зачаровывать умы, вести за собой других.
– Твое имя, твой лик мне неведомы, но отчего-тотак легко открывать тебе сердце. Мы могли бы стать друзьями, наверное…
Мерит удивленно распахнула глаза, но внутри что-то отозвалось его словам, его бесконечному одиночеству.
Разве прежде она не была непонятой, отверженной, видящей больше, чем другие?
И ответить ему сейчас показалось даже правильным.
Девушка протянула руку, чуть коснулась его плеча. Кожа мужчины казалась горячей, словно вместо крови в его жилах текла настоящая магия, солнечный свет, пылающий, осязаемый.
– О чем ты хотел говорить? Я слушаю тебя ухом и сердцем.
Оборачиваться он не стал. Наверное, тоже чувствовал, что пока нельзя.
– О любви, конечно же о любви… Разве не она будоражит умы и сердца живущих? Я слышал много чужих слов о ней и читал много чужих мыслей. Обучаясь в далеком храме, я наблюдал за другими. Но уже знал, какая судьба уготована мне, и отказался от подобных желаний.
– Что-то переменилось теперь?
Сын фараона задумчиво склонил голову. Длинные черные волосы, гладкие и блестящие – одно из немногого, что было в нем красивого, – рассыпались по плечам.
– Говорят, в наших жилах течет золотая кровь Богов. Но любовь нам даруется редко. Наша любовь – это Та-Кемет и ее народ. Когда мы выбираем себе супругу, наши союзы строго оговорены и упорядочены, – говорил он, обходя свое солнечное святилище и зажигая благовония. – В них нет места велениям сердца. Мои отец и мать… они были благословлены редчайшим сокровищем, которое мало кому было даровано.
Он ведь говорил о Владыке Обеих Земель, Аменхотепе Небмаатра? И о царице Тэйи, верной соратнице фараона, великой правительнице.
– Моя история иная, более привычная. Когда я вернулся во дворец из храма, мне подобрали нареченную. Старый договор, долг, которым я не стану тревожить твой разум. Я знаю, что моя нареченная желает получить из моих рук лишь власть, обещанную ее отцом и моим. И я знаю, кому принадлежит ее сердце, – одному из моих военачальников. Тому, кого я называю своим другом.
Меритнейт невольно сбилась с шага. Ей стало печально и горько. Уж она-то знала, что порой лучше не ведать то, что открывается тебе, – вот только выбора нет. Когда Боги привычно срывают завесу пред твоими глазами, ты не смеешь отвернуться.
Девушка слушала, держась строго за его плечом, зная, что не должна – ни в коем случае не должна! – попасть под его взгляд. Казалось, его взор мог испепелить тени, в которых она была рождена, и сам он не желал этого.
Потому что сердце его, обжигающее нереализованными пока стремлениями, было добрым.
И Боги пока шептали им обоим: «Не время срывать покровы».
– Меня терзает странная жажда. Тоска по той, которую я никогда не видел, но словно бы знал очень-очень давно. Она обитала в моих снах еще когда я обучался в храме и даже не мыслил о троне. Волосы чернее базальта. Глаза – как стекло Великой Реки Хапи. Профиль, словно выточенный резцом искусного скульптора… А теперь Сила, что ведет меня, прочит мне ее в соратницы. Но это не ты, я знаю… Слышу твою поступь, совсем иную. Чувствую вкус твоего дыхания, смешанный с благовониями. Осязаю твой взор. – Судя по изменившемуся голосу, сын фараона улыбнулся. – Я бы узнал тебя, если бы увидел. Как узнал бы ее, даже если бы она притворилась кем-то иным. Помоги мне… Ты ведь здесь не случайно. Прошу, помоги состояться встрече, как предначертано, ведь ты…
…охраняешь ее…
В тот миг, когда солнечный жрец обернулся, Мерит проснулась, судорожно вздохнула, резко садясь на ложе. Миу, свернувшаяся в ее ногах калачиком, недовольно приподнялась. Кошки всегда были чувствительны к незримому и неосязаемому.
С тех пор, как Тутмос прибыл в девятый сепат и гостил на вилле у Нефертити, эти сны участились. Мерит даже пробовала раскидывать гадальных скарабеев, но они молчали, словно все, что она должна была узнать и понять, уже сообщалось и так – во снах.
  
Иногда она видела его у Окна Явлений во дворце, подле царственного отца. Там собирались влиятельные лица Та-Кемет, которым фараон даровал награды.
Иногда он направлял колесницу, и Мерит чувствовала, как поет его сердце в этой скачке. Как он беззаветно любит лошадей и ощущение почти полета, которое дарит скорость.