Дело №1979. Дилогия (СИ)

— Мы уже второй раз приходим! — сказал он с порога.
— Третий, — поправил я. — Садитесь.
Они сели. Я взял блокнот.
— Когда последний раз видели сына?
— Двадцать девятого августа, — сказала мать. — Он ушёл в институт утром. И всё.
— Звонил?
— Нет. Мы ждали, ждали…
— В общежитии вы были?
— Были! — снова отец. — Говорят, вещи его там, а сам пропал. Как так можно?
  
— Вещи в общежитии — это хороший знак, — сказал я. — Значит, не уехал навсегда. Скорее всего, временно.
— Какой временно! Уже три недели!
— Деньги у него были?
— Ну, небольшие. Стипендия.
— Со сберкнижки он снимал деньги недавно?
Мать переглянулась с отцом.
— Он говорил, что хочет снять… на что-то. Я не спрашивала.
— Сколько там было?
— Рублей сорок, наверное. Он копил с лета.
Я записал. Сорок рублей — для студента деньги. На билет до другого города хватит, и ещё останется.
— У него была девушка?
Мать покраснела. Отец нахмурился.
— Не было никакой девушки, — сказал он.
— Была, — тихо сказала мать.
Отец посмотрел на неё.
— Откуда ты…
— Он мне говорил. Из другого города. Мы с отцом были против, — она посмотрела на меня, — потому что не знаем её семью. Коля обиделся.
Картина складывалась.
— Из какого города девушка?
— Он не говорил. Я спрашивала — он только плечами.
— Как зовут?
— Не знаю.
Я закрыл блокнот.
— Хорошо. Я займусь этим.
— Вы найдёте его? — спросила мать.
— Постараюсь.
Они ушли. Горелов зашёл в кабинет, посмотрел на меня.
— Ну?
— Девушка из другого города. Сорок рублей со сберкнижки. Скорее всего, уехал к ней.
— Без предупреждения?
— Родители против были. Обиделся, уехал по-тихому. Классика.
— И что делать?
— Звонить в другие города. — Я подумал. — Для начала — поговорить с однокурсниками. Они точно знают, куда.
— Займёшься?
— Да. После Колосова.
— Который час?
Я посмотрел на часы — наручные, советские, тяжёлые. Привык уже к их весу.
— Половина одиннадцатого.
— В одиннадцать встречаемся у входа. Поедем к Колосову.
— Хорошо.
У меня оставалось полчаса. Я взял блокнот, вышел в коридор, спустился в столовую.
Столовая горотдела располагалась в полуподвале — несколько столов, стойка, запах борща и хлеба. В это время там было почти пусто: двое сотрудников из соседнего отдела ели в углу, кассирша читала за стойкой.
За буфетной стойкой стояла Галя.
Я видел её раньше — несколько раз заходил сюда за чаем. Лет тридцати, незамужняя — это я знал по памяти тела, она работала здесь три года и, по общему мнению, была человеком несложным и незлым. Тёмно-русые волосы под сеткой, быстрые руки, улыбка, которая появлялась легко и без повода.
— Чай? — спросила она.
— Чай. И булочку, если есть.
— Есть.
Я взял поднос, сел у стойки. Галя налила чай, положила рядом булочку. Поставила передо мной не отходя.
— Вы новенький? — спросила она.
— Второй месяц.
— А, да, я видела. — Она облокотилась на стойку. — Из Москвы?
— Почему из Москвы?
— Не знаю. Вид такой. — Она улыбнулась. — Смотрите на всё немного сверху.
Это было неожиданно точно.
— Не из Москвы, — сказал я.
— Ну и ладно. — Она убрала поднос. — Вам сладкое кладут?
— Два куска.
Она положила два куска, я поблагодарил. Пил чай и думал о Колосове.
Галя возилась за стойкой — мыла что-то, переставляла. Не докучала, не молчала демонстративно. Просто работала рядом. Это было приятно — просто человек рядом, без требований.
Когда я уходил, она сказала вслед:
— Заходите.
— Зайду, — сказал я.
Это была правда.
Колосов жил в хрущёвке на улице Строителей — я узнал адрес через Митрича. Вышли с Гореловым в одиннадцать, как договаривались.
— Он дома? — спросил Горелов.
— Должен быть. У него выходной по графику.
Позвонили. Долгая пауза. Потом звук шагов — тихих, осторожных. Дверь открылась на цепочке.
В щели — мужчина лет пятидесяти. Небольшой, сутулый, с серым лицом и глазами, в которых читалась одна мысль: «Я знал, что придут».
— Колосов Михаил Петрович? — спросил Горелов.
— Ну.
— Горелов, угро. Можно войти?
Долгая пауза. Цепочка не снималась.
— По какому поводу?
— Поговорить.
Молчание.
— Михаил Петрович, — сказал я. — Вы работаете водителем у куратора завода Громова. Мы это знаем. Мы знаем и другое. Откройте дверь.
Цепочка снялась.
Квартира была маленькой и чистой — слишком чистой для одинокого мужчины, значит, следил намеренно. В углу телевизор, на стене фотографии — женщина, дети. Жена и дети, подумал я. Они в другом месте или…
— Семья у вас где? — спросил я.
Колосов посмотрел на меня.
— У тёщи. В Кирове.
— Давно?
— Месяц назад уехала.
Он их отправил, понял я. Почувствовал, что будет, и отправил семью.
Мы сели. Колосов смотрел в стол. Руки держал на коленях — спокойно, но я видел, что спокойствие это стоило ему усилий.
— Михаил Петрович, — сказал я. — Вы слышали телефонный разговор Громова. Примерно за два дня до смерти Савченко.
Он не ответил.
— Разговор о лекарстве, — продолжил я. — О том, что нужно добавить в воду.
Молчание.
— Вы не убивали, — сказал я. — Вы только слышали. Это разные вещи.
— Если бы я не слышал — и не говорил бы, — сказал он тихо.
— Но вы слышали. И вы знаете, что Савченко умер не от инфаркта.
Колосов поднял голову — первый раз посмотрел на меня по-настоящему.
— Вы молодой совсем, — сказал он. — Вам не страшно?
— Страшно, — сказал я. — Но работа есть работа.
Это было правдой. Мне было страшно — не за себя, скорее за него. Он понимал, что стоит между Громовым и тем, что Громов хочет скрыть. Это опасное место.
— Чего вы хотите? — спросил он.
— Показания. Под протокол.
— Они меня убьют.
— Громов за решёткой убивать не сможет.
— А до этого?
Я смотрел на него. Не мог пообещать ему безопасность — не знал, смогу ли её обеспечить. Но молчать тоже было нельзя.
— Как зовут ваших детей? — спросил я.
Он смотрел на меня.
— Пётр и Анна. Петя восемь лет, Аня шесть.
— Что вы им скажете, когда вырастут? Что вы слышали, как заказывали убийство — и промолчали?
Долгое молчание.
Горелов сидел тихо. Он умел молчать в нужный момент — это я уже знал.
— Я подумаю, — сказал Колосов наконец.
— У вас меньше трёх дней, — сказал я.
— Почему три дня?
— Потому что в среду дело могут закрыть. Официально, навсегда.
Он смотрел в стол.
— Я подумаю, — повторил он.
Мы встали, пошли к двери. На пороге Колосов сказал — тихо, нам в спины:
— Они ещё в квартале от завода живут. Петя и Аня. С тёщей.
Я обернулся.
— Я знаю, — сказал он. — Они знают, куда я их отправил.
Это был ответ на вопрос, который я не задавал. Он говорил: Громов уже знает, где его семья. Отправка в Киров ничего не изменила.
Я смотрел на него секунду.
— Михаил Петрович, — сказал я. — Позвоните нам сегодня вечером. Вот номер. — Я написал на клочке бумаги. — Мы сможем что-нибудь сделать с этим. Не обещаю что. Но сможем.
Он взял бумажку. Смотрел на неё.
— Хорошо, — сказал он.
На улице Горелов закурил. Долго молчал.
— Ты знал про семью? — спросил он наконец.
— Нет. Догадался по лицу, когда он сказал.
— И что теперь?
— Теперь ждём звонка.
— А если не позвонит?
— Позвонит, — сказал я. — Он уже решил. Просто ещё не знает об этом.
Горелов посмотрел на меня — с тем выражением, которое я у него уже видел. Что-то среднее между недоумением и уважением.
— Откуда ты знаешь?
— Он сам сказал про детей, — сказал я. — Я не спрашивал. Когда человек сам говорит про детей — он уже принял решение.
Горелов докурил. Мы пошли к машине.