Дело №1979. Дилогия (СИ)

— Она сказала до конца рабочего дня.
— Значит, до шести. Надо успеть.
— Ты сейчас — к ней?
— Сейчас — за Рыжим. Потом к ней.
Рыжий жил в Заречном — Митрич дал адрес ещё вчера, я не успел добраться. Двор, деревянный дом, третья квартира. Я постучал в два часа дня.
Открыл мужик лет тридцати — рыжий, отсюда, видимо, прозвище. Лицо смышлёное, настороженное. Посмотрел на форму — не испугался, но напрягся.
  
— Чего?
— Воронов, угро. Поговорить.
— О чём?
— О Зое из ЖЭКа.
Он помолчал секунду. Потом открыл дверь.
— Заходи.
Разговор был короткий. Рыжий не дурак — понял быстро, что Зоя уже взята и что запираться бессмысленно. Назвал реализатора в Свердловске — фамилию, приблизительный адрес. Сказал, что сам только принимал и перевозил, не выбирал квартиры.
— Это Зоя выбирала?
— Она говорила — куда идти. Я шёл.
— Часто?
— Раз в месяц, может.
— С сентября семьдесят восьмого?
— С октября примерно.
Почти год. Одиннадцать краж, если раз в месяц. Мы знали о трёх.
— Ещё кражи были?
— Ну… восемь, наверное. Может, девять. Я не считал.
— Адреса помнишь?
— Некоторые. Записать?
— Записывай.
Он записал — пять адресов, остальные забыл. Я взял листок. Передам Горелову — пусть оформляет, опрашивает пострадавших. Наша «Барахолка» оказалась больше, чем три заявления.
— Тебя задержать придётся, — сказал я.
— Знаю, — сказал он без особой радости, но и без паники. — Надолго?
— Не знаю.
Я позвонил из ближайшего автомата Горелову, сообщил. Горелов приехал через двадцать минут, забрал Рыжего. По дороге к машине Рыжий сказал мне:
— А Зоя что?
— Задержана.
— Она хорошая баба, — сказал он. — Просто бывший её прижал.
— Знаю.
— Ей много дадут?
— Не знаю. Это суд решает.
Он кивнул. Сел в машину. Горелов увёз.
Я остался на тротуаре. Посмотрел на часы. Четыре сорок.
Время есть.
К Савельевой я пришёл без предупреждения — в прокуратуру, спросил на входе. Секретарь позвонила, сказала: войдите.
Кабинет у неё был небольшой — стол, стеллаж с папками, одно окно, вид на двор. Она сидела и читала что-то, когда я вошёл. Подняла голову.
— Воронов.
— Я.
— Три дня прошло.
— Вот, — сказал я и положил на её стол два листа.
Она взяла. Читала молча — внимательно, не торопясь. Первый лист — показания Колосова. Второй — краткое изложение показаний Петровича, официальный протокол завтра, но суть уже здесь.
Читала долго. Я стоял.
— Садитесь, — сказала она, не поднимая головы.
Я сел.
Она дочитала. Положила листы ровно, один на другой. Посмотрела на меня.
— Это Колосов подписал?
— Да.
— Сегодня?
— Три часа назад.
— Петрович — завтра?
— Утром.
Она помолчала. Я не торопил.
— Кто вёл работу по этому направлению? — спросила она.
— Я.
— Горелов знал?
— Да.
— Нечаев?
— В общих чертах.
Она смотрела на меня — с тем выражением, которое я у неё уже видел однажды. Без улыбки, без одобрения — просто смотрела.
— Вы месяц в угро, — сказала она.
— Да.
— Это заметно, — сказала она.
— Вы это уже говорили.
— Тогда имела в виду другое.
Я не спросил, что имеет в виду сейчас. Ждал.
Она взяла ручку, написала что-то на верхнем листе. Подписала.
— Я открываю дело официально, — сказала она. — На основании показаний Колосова и предварительных показаний Петровича. Следствие начинается сегодня. — Она убрала листы в папку. — Громов будет уведомлён.
— Это его предупредит.
— Это процедура, — сказала она. — Я не могу её нарушить.
— Понимаю.
Она встала — разговор закончен. Я тоже встал.
— Воронов, — сказала она.
— Да?
— Хорошая работа.
Это было сказано коротко, без лишнего. Не похвала — констатация. Такая, какую она, похоже, давала редко.
— Спасибо, — сказал я.
Вышел в коридор. Постоял секунду. Следствие открыто — это означало, что Громов теперь под прицелом официально. И что он об этом узнает. И что будет делать что-то.
Три дня кончились. Начиналось другое.
На улице было уже темно. Половина шестого, конец сентября — темнеет рано. Я шёл по проспекту и думал о велосипеде.
Горелов упоминал с утра. Кража велосипеда у пионера — дело, которое он хотел закрыть для репутации отдела. Я обещал разобраться попутно.
Попутно не получилось. Весь день — Колосов, Петрович, Бритвин, Рыжий, Савельева. Велосипед подождёт до завтра.
Я зашёл в телефонную будку, позвонил Горелову.
— Всё в порядке, — сказал я. — Савельева открыла дело официально.
— Хорошо, — сказал он. И ещё, после паузы: — Хорошо.
— Велосипед завтра.
— Знаю. Я уже съездил.
— Нашёл?
— Нашёл. Мальчишка из соседнего двора, семь лет, думал, что бесхозный. Вернули. Всё нормально.
Я улыбнулся — первый раз за день, наверное.
— Хорошо, — сказал я.
— Иди отдыхай, — сказал Горелов. — Завтра тяжёлый день.
Я повесил трубку. Вышел из будки.
Домой пришёл в начале седьмого. В коридоре темно — лампочку я недавно менял, но эта коридорная, не та. Нина Васильевна возилась на кухне, слышно было через дверь.
Я снял китель, повесил, зашёл в ванную, умылся. Долго смотрел в зеркало — на молодое незнакомое лицо. Почти привык уже. Почти.
Вышел в коридор, постучал в кухонную дверь.
— Нина Васильевна, у вас замок на входной двери нормально работает?
— Заедает немного.
— После ужина посмотрю.
— Алёша, — сказала она из-за двери. — Ты каждый раз спрашиваешь.
— Ну и что?
— Ничего. Садись есть.
Я зашёл. На столе стояли щи — настоящие, с кислой капустой, с мясом. Хлеб, соль. Она сидела напротив с чаем и читала — на этот раз не газету, книгу. Корешок потёртый, не разобрать название.
— Что читаете? — спросил я.
— Паустовский. — Она показала обложку. — «Золотая роза». Читал?
— Нет.
— Хорошая книга. Про то, как пишут. Про то, зачем.
Я ел щи и думал. День был длинный — Колосов в парке, «ПАЗик» на грунтовке, Петрович с чаем в гранёных стаканах, политех, Рыжий, Савельева. И всё это — один день.
— Тяжёлый? — спросила Нина Васильевна, не глядя на меня.
— Наоборот, — сказал я. — Хороший день.
Она подняла голову.
— Хороший — это когда доволен собой?
— Хороший — это когда сделал что надо.
Она смотрела на меня секунду. Потом кивнула и вернулась к книге.
Я доел щи. Встал, помыл тарелку. Взял инструменты из тумбочки в коридоре — там у предыдущего жильца лежали, я оставил — и разобрал замок входной двери. Смазал, подтянул, собрал обратно. Открылся и закрылся чисто, без заедания.
— Готово, — сказал я.
Нина Васильевна вышла из кухни, попробовала ключом. Открыла, закрыла.
— Хорошо, — сказала она.
— Если ещё что — говорите.
— Говорю всегда.
Я пошёл к себе. Лёг на кушетку, закинул руки за голову.
Следствие открыто. Громов узнает сегодня или завтра. Что он сделает — пока неизвестно. Но у нас теперь есть Колосов и Петрович — два свидетеля, два подписанных протокола. Это другая ситуация, чем была три дня назад.
Думал о Маше. О том, что сейчас там — в другом времени, в другой жизни — понедельник, вечер, она, наверное, делает уроки. Первый класс, прописи, буквы. Зоя сидит рядом, помогает.
Я лежал здесь и думал об этом — без острой боли, просто думал. Тупая фоновая нота, как кран, который иногда капает.
Закрыл глаза.
Завтра Петрович — официально. Завтра велосипед оформить, хотя Горелов, оказывается, уже сам. Завтра посмотреть, что будет делать Громов.
Завтра.
Утром на столовой я задержался.
Галя заметила, что я не тороплюсь — и сама не торопилась. Убирала за стойкой, когда народ разошёлся. Сомов где-то читал, что буфетчицы в советских учреждениях знали всё про всех — потому что люди едят и говорят, едят и слушают. Галя, кажется, слушала много, но не пересказывала. Это я ценил.