Дело №1979. Дилогия (СИ)

Письмо уйдёт по своему маршруту. Я пойду по своему.
Я вышел из почты. На улице было холодно — октябрь уже полностью вступил в права. Листья лежали ровным слоем на тротуаре, мокрые, прибитые ночным дождём.
Пошёл на автобусную остановку.
В субботу вечером Горелов позвонил.
— Воронов.
— Да.
— Завтра рыбалка. Ты обещал.
— Когда я обещал?
— Ты сказал «хорошо», когда я позвал. Это обещание.
  
Я подумал. Действительно, в конце гл.10 — точнее, в конце разговора в коридоре после Рябова — он что-то говорил про воскресенье. Я, кажется, кивнул.
— В котором часу?
— В шесть утра у меня. Улица Кирова, двадцать два. Знаешь?
— Найду.
— Оденься потеплее. На реке холодно.
— Горелов.
— Что?
— Рыба вообще будет?
— Рыба всегда будет. Вопрос только сколько. — Пауза. — Ты умеешь рыбачить?
— Нет.
— Научу.
Он положил трубку. Я стоял у коммунального телефона в коридоре и думал о том, что завтра в шесть утра буду на реке учиться рыбачить.
Нина Васильевна вышла из кухни — услышала разговор.
— Горелов?
— Он. На рыбалку позвал.
— Хорошо, — сказала она. — Рыбу привезёшь?
— Если поймаем.
— Если поймаете — я пожарю.
Горелов жил в хрущёвке — я нашёл сразу, дом стоял торцом к улице Кирова. Второй этаж, квартира восемь. Дверь открылась раньше, чем я постучал — он, видимо, слышал шаги на лестнице.
Горелов был в ватнике и резиновых сапогах, с термосом в руке. Посмотрел на меня — на пальто, на обычные ботинки.
— Сапог нет?
— Нет.
— Ноги промочишь.
— Доживу.
Он покачал головой, но не настаивал. Вышел, закрыл дверь.
— Жена не встала? — спросил я.
— Аня никогда не встаёт в шесть утра по воскресеньям, — сказал он. — Это единственный день, когда она спит до восьми. Я берегу эту традицию.
Мы пошли к машине — «уазик», стоял у подъезда. Горелов кинул в багажник два удилища, ящик с снастями, брезентовый мешок.
— Давно рыбачишь? — спросил я.
— Лет двадцать, — сказал он. — Отец научил.
— Отец жив?
— Умер в шестьдесят восьмом. Сердце.
— Извини.
— Ничего. — Он завёл машину. — Давно уже.
Мы ехали молча — через спящий город, через пустые улицы. Воскресное утро, шесть часов, темно ещё. Фонари горели, но редко. Изредка — пешеход, собака, кошка на подоконнике.
— Горелов, — сказал я.
— М?
— Как жена?
Он посмотрел на меня — коротко, потом обратно на дорогу.
— Хорошо. Работает в библиотеке. Читает много — это заразно от работы.
— Дети?
— Трое. Старший — Витька, семнадцать, скоро в армию. Средняя — Катя, четырнадцать, учится хорошо. Младший — Мишка, девять, хулиган.
— Мишка в честь кого?
— В честь тестя. Тот тоже хулиган был, — сказал Горелов и усмехнулся. — Говорю жене — в кого пошёл. Она говорит — в тебя.
Я смотрел на дорогу. Думал о том, что у Горелова — Аня, Витька, Катя, Мишка. Конкретные люди, конкретная хрущёвка. Реальная жизнь, со всеми её деталями. Это была другая вселенная, чем моя, — и одновременно очень понятная.
У меня была Зоя. Была Маша. Была квартира в Москве, которую я сейчас не мог представить так же ясно, как эту дорогу в темноте.
— Воронов, — сказал Горелов.
— Да?
— Ты сказал — есть дочь. Маша.
— Да.
— Где она?
Я молчал секунду.
— Далеко, — сказал я.
— Это ты уже говорил. — Пауза. — Я не настаиваю. Просто — если захочешь поговорить.
— Я знаю.
— Хорошо.
Мы замолчали. Город кончился, началось шоссе — прямое, с деревьями по обочинам. Октябрьские берёзы, голые уже, белые стволы в темноте.
Река была небольшой — Воронка, так её называли местные. Горелов знал место: заросший берег, поваленное дерево над водой, тихая заводь. Мы вышли из машины, прошли метров сто по тропинке. Трава была мокрой — я почувствовал это через ботинки сразу.
— Говорил — промочишь, — сказал Горелов без злорадства.
— Говорил.
Он разложил снасти — быстро, привычными движениями. Достал из ящика удочку, оснастил. Протянул мне.
— Держи. Вот так. — Показал, как держать. — Бросаешь — вот это движение, плавное, не резкое. Поплавок должен лечь на воду без всплеска.
— Понял.
— Попробуй.
Я попробовал. Поплавок шлёпнул по воде с хорошим всплеском.
— Резко, — сказал Горелов.
— Я вижу.
— Ещё раз.
Я попробовал ещё раз. Лучше — поплавок лёг почти тихо.
— Вот, — сказал Горелов. — Теперь жди.
— Долго?
— Как пойдёт.
Мы стояли на берегу. Горелов закурил — первый раз за утро. Я смотрел на поплавок. Река была тихой — только лёгкое течение двигало поверхность, поплавок слегка качался.
Рассветало. Небо над берёзами светлело — не ярко, постепенно, как бывает в октябре. Туман над водой. Запах прелых листьев и чего-то речного.
Хорошо было. Неожиданно хорошо.
— Горелов, — сказал я.
— М?
— Спасибо, что позвал.
Он затянулся, посмотрел на воду.
— Ты давно не отдыхал, — сказал он. — Видно.
— Здесь отдыхают?
— Смотришь на воду — и голова пустеет. Это и есть отдых.
Я смотрел на воду. Голова не пустела — там крутились Зимин, Громов, Колосов, ревизоры. Но было немного лучше. Речная тишина работала — медленно, но работала.
— Степан Иванович, — сказал я.
— М?
— Расскажи про себя. Как пришёл в угро.
Горелов помолчал. Потом — неожиданно — начал рассказывать.
Он вырос здесь, в Краснозаводске. Отец — рабочий на заводе, мать — учительница. После школы хотел в армию, но забраковали по зрению — минус два, незначительно, но достаточно. Пошёл в торговое училище, проработал год в магазине. Скучно было.
— В угро как? — спросил я.
— Сосед служил, позвал попробовать. — Горелов усмехнулся. — Я думал — скучнее торговли ничего нет. Оказалось, есть чем заняться.
— Двадцать лет уже.
— Двадцать один. С пятьдесят восьмого. — Он докурил, бросил окурок. — Аню встретил на третий год службы. Она тогда в школе работала, учительницей. Молодая была, серьёзная. — Пауза. — Сейчас тоже серьёзная. Только смеётся чаще.
— Счастливый.
— Наверное, — сказал он просто. — Я не думаю об этом часто. Просто живём.
Мы помолчали. Поплавок чуть дёрнулся — я напрягся — но это было течение, не рыба.
— Ты думал уйти? — спросил я.
— Куда?
— Из угро. В другое место.
— Нет, — сказал Горелов. — Ни разу. — Помолчал. — Это моё место. Я это понял ещё на первом деле. — Пауза. — У тебя будет так же.
— Откуда знаешь?
— Вижу. — Он взял своё удилище, проверил. — Ты работаешь не потому что надо. Ты работаешь потому что это твоё. Это видно сразу.
Я смотрел на воду.
Это твоё. Он сказал это так просто, без анализа. Просто наблюдение.
И он был прав. Это было моё — и в той жизни, и здесь. Двенадцать лет в угро, потом ещё здесь. Разные системы, разные методы, разные правила — а суть одна. Идти туда, куда другие не идут. Смотреть на то, на что другие закрывают глаза.
Это было моё. Просто теперь — здесь.
Поплавок нырнул резко. Я дёрнул — рефлекс.
— Подсекай! — сказал Горелов.
Я подсёк. Удочка согнулась, леска натянулась. Я тянул — осторожно, как показывал Горелов. Что-то сопротивлялось. Потом — не сопротивлялось. Я вытащил из воды небольшого окуня — красноватого, в полосочку, живого и злого.
— Вот, — сказал Горелов. — Первая.
Я держал окуня в руках. Он бился — сильно, испуганно. Маленький, грамм сто, наверное.
— Отпустить?
— Это тебе решать.
Я смотрел на рыбу. Потом положил в мешок с водой — Горелов его специально подготовил.
— Нина Васильевна обещала пожарить, — сказал я.
Горелов засмеялся — первый раз за утро, по-настоящему.
Мы рыбачили часа три. Поймали пятерых — я двух, Горелов троих. Небольшие, но настоящие. К десяти утра стало совсем светло и чуть теплее — октябрьское солнце, слабое, но всё же.