Дело №1979. Дилогия (СИ)

Я слушал и думал, что это знакомо. Не здесь — дома. Те же слова, та же логика: цифра важнее человека, отчёт важнее правды. За сорок лет ничего особенно не изменилось, только слова стали другими.
— Воронов, — сказал Нечаев.
Я поднял голову.
— Сегодня с Гореловым. Смотри, слушай. Вопросы потом.
— Понял.
Нечаев закрыл папку.
— Всё. Работайте.
Мы вышли в коридор. Петрухин ушёл куда-то по своим делам. Горелов остановился, достал папиросу — вторую за утро, — и посмотрел на меня с тем выражением, которое я у него уже начинал распознавать: оценивающим, без лишнего.
  
— Велосипед пойдём отрабатывать, — сказал он. — Пименов живёт на Садовой. Заодно посмотришь район.
— Хорошо.
— И не задавай лишних вопросов при свидетелях, — добавил он, уже идя к выходу.
— В смысле?
— В смысле, ты новый. Пока молчи и слушай. Потом сам разберёшься.
Это был полезный совет. Я его принял.
Пименов жил на третьем этаже пятиэтажки — типовой, панельной, с облупившимися перилами на лестнице. Открыл дверь сразу, будто ждал. Мужчина лет пятидесяти с небольшим, в домашней рубашке, с таким лицом, на котором обида и усталость смешались в равных пропорциях.
— Наконец-то, — сказал он. — Я ещё вчера заявление подавал.
— Знаем, — сказал Горелов. — Можно войти?
Вошли. Квартира была маленькой, чистой, немного тесной от мебели — советская стандартная обстановка: стенка, диван, телевизор. На стенке стояли книги и хрустальные рюмки за стеклом.
Пименов рассказывал долго и подробно. Велосипед купил три года назад, почти новый, брал с рук у сослуживца, всегда ставил у подъезда, пристёгивал цепью к трубе. В понедельник утром цепь была перерезана, велосипеда не было. Цепь он сохранил — показал нам: ровный срез, хороший инструмент.
— Кто мог видеть велосипед? — спросил Горелов.
— Да все могли. Я его там три года ставил.
— Соседи конфликтные есть?
— Нет. Нормальные соседи.
— Ладно, — сказал Горелов, записывая в блокнот. — Разберёмся.
Я молчал, как и было велено. Смотрел на срез цепи — ровный, профессиональный. Смотрел на Пименова. Думал.
На лестнице, когда мы уходили, я тихо сказал Горелову:
— Цепь резали кусачками. Хорошими.
Горелов покосился на меня.
— И что?
— Это не случайный воришка. Случайный воришка так не режет. Этот знал, что берёт, и пришёл подготовленным.
— Может быть, — сказал Горелов без особого интереса.
— У Пименова в квартире стенка с хрусталём, — продолжил я. — Ковёр на стене видел? Дефицит. Значит, человек с достатком выше среднего. Вор это знал.
Горелов остановился на лестничной площадке, посмотрел на меня.
— Ты откуда всё это?
— Смотрел, — сказал я.
Он помолчал секунду. Потом хмыкнул — коротко, без улыбки — и пошёл вниз.
— Велосипед нам не вернуть, — сказал он на улице. — Давно ушёл. Но заявление есть, опрос сделали, галочка стоит.
— Галочка, — повторил я.
— Не нравится?
— Нет.
— Научишься, — сказал Горелов спокойно.
Я промолчал. Подумал: нет, не научусь. Но спорить не стал.
До обеда мы объехали ещё два адреса. На Кирова опросили бармена из пивного бара, который хулиганства «не видел», хотя драка была прямо у стойки — обычное советское «не видел, не слышал, не знаю». На заводском общежитии поговорили с комендантшей насчёт пропавших денег из тумбочки — та сразу назвала имя возможного вора: сосед по комнате, «пьёт и ворует, все знают», но официально ничего не докажешь.
Горелов работал методично, без спешки, без лишних слов. Записывал, кивал, уточнял. Иногда — редко — задавал вопрос, который неожиданно вскрывал что-то важное. Я начинал понимать, что он хороший опер. Не блестящий — но настоящий, из тех, кто делает работу каждый день и не ждёт, пока работа станет интересной.
Я таких уважал. Дома тоже были такие.
В начале второго Горелов остановил машину у пирожковой на проспекте Ленина.
— Обедаем.
Пирожковая была маленькой, с тремя столиками и очередью в четыре человека. Пирожки стоили пять копеек. Горелов взял четыре с мясом, я взял три с картошкой и стакан томатного сока — красный, густой, с солонкой рядом, я про такой только читал. Сел, посолил, выпил. Оказалось хорошо.
— Как впечатления? — спросил Горелов.
— Нормально.
— Нормально, — повторил он. — Это ты сейчас про работу или про сок?
— Про обоих.
Он усмехнулся. Первый раз за день — по-настоящему, не для вида.
— Вопросы есть?
Вопросов было много. Но я выбрал один.
— Почему по делу Пименова никто не смотрел на связь с другими кражами?
Горелов жевал пирожок, смотрел на меня.
— Какими другими кражами?
— В журнале заявлений, — сказал я. — Я вчера смотрел, пока ждал. Три похожих заявления за месяц. Все из одного района — Заречный. Все чистые работы, без взлома. Все пострадавшие — люди с достатком.
Горелов дожевал. Взял второй пирожок. Думал.
— Ты вчера это заметил?
— Да.
— И сразу отложил в голову?
— Папку отложил, — поправил я. — К себе в стол.
Он посмотрел на меня странно. Не подозрительно — скорее, как человек, который пересматривает что-то, что уже решил.
— Давно в угро хотел?
— Всегда, — сказал я. Это была правда — с другой стороны правда, но всё равно.
— Понятно, — сказал он. — Покажешь папку, когда вернёмся.
— Покажу.
Мы доели молча. На улице было уже прохладнее, чем утром, — ветер поднялся, погнал по тротуару первые листья.
Горелов закурил. Я смотрел на листья.
— У тебя в детдоме как было? — спросил он вдруг.
Вопрос был неожиданным. Я чуть помолчал — не потому что не знал ответа, а потому что искал правильный. Память тела давала мне сухие факты: детдом в Энгельсе, директор Сергей Палыч, восемнадцать человек в группе, серая каша по утрам. Но что это значило — чувствовать я не мог, это было чужое.
— Нормально было, — сказал я. — Не жаловался.
— Понятно, — сказал Горелов. — Это значит «по-разному было».
Я посмотрел на него. Он курил, смотрел на улицу.
— У меня племянник в детдоме рос, — сказал Горелов. — Брат умер рано. — Пауза. — Нормальный вырос парень.
— Хорошо.
— Да. — Он бросил окурок. — Ладно. Поехали.
Вызов пришёл в половину четвёртого.
Дежурный по телефону сказал коротко: драка на танцплощадке в Парке культуры, двое пострадавших, один с ножевым. Горелов уже надевал пальто, когда я вышел из кабинета.
— Поехали.
Парк культуры имени Горького — такие были в каждом советском городе, я понимал это по памяти тела — находился в двадцати минутах езды. Горелов гнал быстро, не разговаривал. Я смотрел на улицы, мелькавшие за окном, и привычно прокручивал в голове: драка с ножом, двое пострадавших, танцплощадка. Возможные варианты: бытовой конфликт, пьяная ссора, что-то личное. Вероятнее всего — первое или второе.
Дорожка к танцплощадке была обсажена тополями, уже почти голыми. На скамейке у входа сидел мужчина — лет тридцати пяти, в рабочем пиджаке, с тряпкой, прижатой к плечу. Тряпка была красной. Рядом с ним стояла женщина в плаще и плакала в голос. Чуть дальше на земле сидел второй мужчина — помоложе, лет двадцать восемь, с разбитым носом и таким видом, будто он одновременно и герой, и уже жалеет об этом.
Тут же был участковый — я его не знал, память тела выдала только имя: Семёнов, крупный, с красным лицом. Стоял, смотрел с выражением человека, которого оторвали от чего-то важного.
— Что тут? — спросил Горелов.
— Вот этот, — Семёнов кивнул на молодого с разбитым носом, — пырнул вот этого, — кивок на сидящего с тряпкой. — Из-за бабы.
— Из-за меня? — вскинулась женщина. — Из-за меня⁈ Я тут при чём вообще!
— Тихо, — сказал Горелов без повышения голоса. Она замолчала — не сразу, но замолчала.
  
Я подошёл к пострадавшему, присел рядом.
— Покажите.
Он отнял тряпку. Рана была на плече — неглубокая, скорее всего, вскользь задело. Крови много, но не опасно.