Дело №1979. Дилогия (СИ)

После обеда — бумаги. Советские бумаги, которые никуда не девались: протоколы, объяснительные, рапорты. Я писал и думал о том, что за три месяца научился писать от руки быстро. В другой жизни я всё печатал — компьютер, телефон, мессенджеры. Здесь — ручка, бумага, слегка царапающая поверхность советского листа.
Написал рапорт по гаражной краже. Перечитал. Исправил одно слово — написал «в соответствии», а не «согласно», потому что здесь так было принято.
  
Советская канцелярская формула. Своя теперь.
Домой пошёл в половину шестого.
Зашёл в почтовый ящик — ключ маленький, медный, я его держал на одном кольце с ключом от комнаты. Обычно там было пусто — иногда газета «Правда», которую Нина Васильевна выписывала, иногда ничего.
Сегодня — конверт.
Я достал его, не глядя, поднялся на третий этаж. Зашёл в коммуналку, снял пальто. Только потом посмотрел.
Конверт был обычным. Белый, стандартный. Без обратного адреса. Адрес получателя — написан от руки, аккуратно: улица Строителей, четырнадцать, квартира три, Воронову А. М. Почтовый штемпель был смазан — я не разобрал, откуда.
Я разрезал ножом — не рвал, разрезал аккуратно. Внутри был один лист — вырезка из газеты. Старая, пожелтевшая. Я развернул.
Газета — «Вечерняя Москва», судя по шрифту и верстке. Дата в углу: 23 марта 1975 года.
Маленькая заметка на четвёртой полосе. Три абзаца, без фотографии. Называлась «Несчастный случай на производстве».
Я читал.
«В минувшую среду на заводе приборостроения имени Орджоникидзе произошёл несчастный случай. Молодой рабочий Воронов Алексей Михайлович, 1946 года рождения, получил травму при работе с оборудованием. Несмотря на оказанную медицинскую помощь, пострадавший скончался. Администрация завода выражает соболезнования родственникам…»
Дальше был ещё один абзац — про технику безопасности и меры по предотвращению подобных случаев. Я его не читал.
Стоял в коридоре с вырезкой в руке. Смотрел на имя.
Воронов Алексей Михайлович. 1946 года рождения. Март 1975 года. Завод в Москве.
Это тело — его. Этот человек умер четыре года назад. Ему было двадцать девять лет — молодой рабочий, несчастный случай.
Кто-то знал об этом. Кто-то нашёл эту заметку — в архиве, в подшивке, где-то — и отправил мне. Без обратного адреса. Без объяснения. Просто — вот.
Я думал о том, что это значит. Кто знает, кем я являюсь. Кто знает достаточно — и выбрал именно эту форму.
Не угрозу. Не ультиматум. Просто информацию.
Зимин.
Больше некому. Он следил с самого начала. Он сказал на набережной — «схема больше, чем кажется». Он открыл папку с моим именем. Он знает — и не сказал никому. Или сказал — но не тем, кто мог бы навредить.
Зачем присылать вырезку?
Чтобы я знал, что он знает. Чтобы я понимал: мы квиты — он знает про меня, я знаю, что он знает. Равновесие.
Или — чтобы я знал историю этого тела. Кем был Воронов А. М. до того, как стал мной.
Я стоял долго — может, минуту, может, пять. Потом сложил вырезку аккуратно. Пошёл к себе в комнату. Достал тетрадь из-под матраса. Открыл на последней странице с записями. Вложил вырезку между страницами.
Закрыл тетрадь.
Убрал.
На кухне было тихо. Нина Васильевна не появилась — дверь её комнаты была прикрыта, изнутри горел свет. Читала, наверное.
Я поставил чайник. Ждал, пока закипит. Смотрел в окно.
Снег лежал на подоконнике — ровный, белый. За окном двор, фонари, тополя. Всё своё.
Чайник засвистел. Я залил чай, сел.
Думал о Воронове А. М., 1946 года рождения. Молодой рабочий, двадцать девять лет, Москва, 1975 год. Несчастный случай на производстве.
Что он был за человек? Чем жил? Что любил? Были ли у него семья, дети, кто-то, кто его знал наизусть?
Детдом в Энгельсе — это из его памяти. Армия. Училище МВД. Краснозаводск.
Его жизнь — и моя сейчас.
Странная мысль. Я жил его жизнью, и одновременно жил своей — той, что принёс с собой. Двойное. Как в зеркале, где отражение — не ты, но смотрит твоими глазами.
Чай остыл немного. Я отпил.
Постучал в дверь Нины Васильевны.
— Войди.
Она сидела в кресле — с книгой, маленькая лампа над плечом. Подняла голову.
— Чай будешь? — спросил я.
— Буду. — Она закрыла книгу. — Что-то случилось?
— Нет. Просто зашёл.
Она смотрела на меня секунду. Кивнула.
— Тогда садись.
Я принёс две кружки. Мы сидели — она в кресле, я на стуле у окна. Варенье стояло на столике рядом с лампой — та самая банка, которую она мне дала, я принёс её на кухню, и вот она здесь. Нина Васильевна открыла её, поставила между нами ложку.
Я взял ложку, попробовал. Хорошее.
— Нина Васильевна, — сказал я.
— М?
— Вам когда-нибудь давали что-то, что вы не просили? Без объяснений. Просто дали.
Она подумала.
— Да. Гриша однажды принёс цветы — не в праздник, просто так. Я спросила: зачем. Он сказал: незачем. Просто хотел.
— И что вы сделали?
— Поставила в воду. — Она чуть улыбнулась. — Приняла.
— Это всё?
— Этого достаточно, — сказала она. — Когда тебе дают что-то без объяснений — не нужно объяснений требовать. Нужно принять и подумать потом, когда один.
Я смотрел на варенье.
— А если дают не цветы?
— Неважно что, — сказала она. — Принцип тот же.
Мы помолчали. Лампа горела ровно, тихо. За окном темнота и снег.
— Нина Васильевна, — сказал я.
— М?
— Страшно бывает?
Она посмотрела на меня — без удивления. Как будто ждала этого вопроса.
— Бывает, — сказала она.
— Часто?
— Редко. — Пауза. — Но бывает. Когда думаю про то, что не знаю. Что будет завтра, что будет с дочкой. Что вот — живёшь, и никогда не знаешь, когда кончится. — Помолчала. — Это страшно иногда.
— Как с этим живут?
— По-разному. — Она взяла кружку. — Я — стараюсь думать о том, что есть. Не о том, чего нет и что будет. О том, что сейчас, здесь.
— Это помогает?
— Помогает, — сказала она. — Не всегда. Но — помогает.
Я думал о вырезке. О Зимине. О тетради под матрасом. О том, что впереди — неизвестно что.
— Мне тоже страшно бывает, — сказал я.
— Я знаю.
— Откуда?
— Вижу. — Просто, как всегда. — Но ты не останавливаешься из-за этого.
— Стараюсь не останавливаться.
— Это и есть главное, — сказала она. — Не то, что страшно. А то, что идёшь несмотря.
Мы помолчали ещё. Чай кончался. Варенье — почти.
Потом я встал.
— Нина Васильевна.
— М?
— Спасибо.
— За что?
Я думал секунду — за что именно, если выбрать одно.
— За варенье, — сказал я.
Она посмотрела на меня. Поняла, что это не только про варенье.
— На здоровье, Алёша.
Я пошёл к двери.
— Алёша, — сказала она.
Я обернулся.
— Спокойной ночи.
— Спокойной ночи, Нина Васильевна.
Я вышел в коридор. Постоял секунду в темноте — выключатель был у её двери, и я не стал включать свет сразу. Просто постоял.
Потом прошёл к себе.
В комнате лёг на кушетку.
Смотрел в потолок — в трещину, которую знал наизусть. От угла до розетки, поворот налево, потом прямо. Своя трещина.
Думал о вырезке. О Зимине.
Думал о том, что завтра будет обычный день. Горелов, Нечаев, дела, протоколы. Советский город, советская зима, советская работа. Всё это стало своим — не чужим, не декорацией. Просто жизнью.
Думал о Маше. Тихо, как всегда. Горе за окном — оно есть, оно там.
Думал о Гришином «маленькое дело — это тоже дело». О Горелове, который сказал «ладно» и принял. О Нечаеве, который кивнул на планёрке. О Ляхове с прямой спиной. О Петровиче с пустой авоськой.
О конверте в тетради.
Зимин знал. Что он сделает с этим знанием — неизвестно. Это была следующая история. Не эта.
  
Я закрыл глаза.
В кабинете на третьем этаже здания, которое не имело вывески на улице, сидел человек.
Лампа на столе. Стакан с остывшим чаем. Стопка папок.