Дело №1979. Дилогия (СИ)

– В честь. Мне дед рассказывал про него в детстве. Дед воевал с ним вместе.
Это было первое, что он сказал длиннее двух слов. Я запомнил.
– Я по делу, – сказал я. – Наумов Валентин Петрович, из барака номер четырнадцать. Ушёл с работы в пятницу, не вернулся. Вы работаете здесь рядом. Не видели?
Хорь подумал.
– Видел.
– Когда?
– В пятницу, около пяти. Шёл мимо станции. В руке – сетка с бутылкой. Мимо моей сторожки прошёл.
  
– Куда шёл?
– К Привокзальной, похоже. Не в сторону барака, а в обратную – к центру.
– Один?
– Один.
– Потом возвращался?
– Нет. – Хорь отпил чай. – Я до десяти был здесь, потом сменился. Назад не проходил.
Я записывал. Хорь смотрел на то, как я пишу.
– Жена сказала – он иногда к одной женщине ходит. Зинка, Привокзальная, двенадцать. Слышали?
– Слышал. – Хорь хмыкнул. – Зинка – баба известная. К ней не он один ходит. Сидит там, наверное, третий день. Получку пропивают вдвоём.
– Адрес точный знаете?
– Первый подъезд, второй этаж, налево. Дверь обитая чёрным дерматином – не перепутаете.
Я кивнул. Встал.
– Спасибо.
– Не за что.
Я пошёл к двери. У двери остановился.
– Хорьков.
– М?
– Вы местный?
– Местный. С рождения.
– Здесь, на станции, давно работаете?
– Три года. С последней отсидки.
Он сказал это просто. Без вызова, без стыда – просто информация. Я кивнул.
– Понятно, – сказал я. – Спасибо ещё раз. Если что – заходите.
– Заходите, – ответил он.
Я вышел.
Зинка открыла не сразу – минуты через три. Приоткрыла на цепочке, посмотрела одним глазом.
– Чего надо?
– Милиция. Воронов. Наумов здесь?
Пауза. Потом:
– Нет.
– Открывайте, пожалуйста. Не для дела – жена беспокоится.
Она подумала. Сняла цепочку.
Наумов сидел на кухне – в майке, небритый, с потухшими глазами. Перед ним – стакан, пустая бутылка на подоконнике, ещё одна рядом, початая. Пахло перегаром, табаком, немытым телом.
Он поднял на меня глаза. Узнал, что милиция, – по форме под пальто. Не испугался – слишком был пьян, чтобы пугаться.
– Наумов.
– Я.
– Три дня вас нет дома. Жена с ума сходит.
Он молчал. Зинка стояла в дверях, скрестив руки.
– Я его не держу, – сказала она. – Пришёл сам, пил сам. Хочет – пусть идёт.
– Идёте? – спросил я.
Наумов посмотрел на стол, на бутылку. Потом на меня.
– Пойду.
– Одевайтесь.
Он встал, пошатнулся, но удержался за стол. Пошёл в коридор. Я подождал, пока он наденет пальто, шапку – медленно, с трудом попадая в рукава. Деньги – я видел в кармане пиджака на стуле – он забрал. Немного осталось. Рублей тридцать из ста пятидесяти.
Мы вышли.
На улице он остановился, глотнул воздуха.
– Холодно.
– Холодно. Пошли.
Мы шли медленно. До барака было минут двадцать пешком – он не был готов идти быстро. Я не торопил.
На середине пути он сказал:
– Не рассказывайте ей про Зинку.
– Она знает.
– Знает?
– Сама адрес дала.
Он замолчал. Шёл, смотрел под ноги.
– Я завязываю, – сказал он через минуту. – В понедельник. Завтра. То есть сегодня.
Я посмотрел на него. Не стал комментировать. Слышал это от других – не раз.
Мы дошли до барака. Я постучал в дверь.
Наумова открыла. Посмотрела на мужа. Посмотрела на меня.
– Спасибо, – сказала она мне. Не ему.
Я кивнул. Наумов прошёл в дом, ни на кого не глядя. Я развернулся.
– Воронов, – окликнула она.
– Да?
– Вы хороший человек.
Я не нашёлся, что ответить. Просто кивнул ещё раз и пошёл.
В отдел вернулся к обеду. Написал рапорт – коротко: пропавший найден по месту нахождения, возвращён в семью, криминальных обстоятельств нет. Закрыл дело.
Горелов посмотрел.
– Быстро ты.
– Повезло.
– Не повезло. Работаешь.
После обеда поехали с ним на Кировую – тот самый магазин. Обычное дело: три бутылки коньяка со склада, четвёртый раз за квартал. Кладовщика опросили, продавцов опросили. Подозрение на одного из грузчиков, но без доказательств. Оставили на потом.
К пяти вернулись в отдел.
Ирина пришла в пять тридцать.
Я сидел один в кабинете – Горелов уехал домой, Петрухин ещё с обеда где‑то пропал. Дежурный крикнул снизу:
– Воронов, к тебе!
Я вышел на лестницу. Ирина стояла внизу, в пальто, шапка в руке. Снег на плечах – пошёл опять, я не заметил.
– Привет, – сказала она. – Можно на минуту?
– Сейчас.
Я спустился. Мы вышли на улицу – в отделе говорить неудобно, все слышат.
– Мимо шла, – сказала она. – Зашла на минуту.
Это была неправда. Прокуратура была на другом конце улицы, «мимо» не получалось. Я не стал уточнять.
– Что‑то случилось?
– Нет. – Она посмотрела на меня. – Хотела сказать тебе одну вещь.
– Слушаю.
Она помолчала, собираясь.
– Мне предложили командировку. В Ленинград, в прокуратуру. На три месяца. Опыт, стажировка.
– Поедешь?
– Нет. Я сказала – нет. Ещё вчера.
– Почему?
Она чуть улыбнулась – редко у неё это было.
– Ты уже второй, кто спрашивает «почему». Первым был руководитель. Я ему сказала – не хочу. Он не поверил.
– А мне?
– Тебе скажу честно. – Пауза. – Не хочу прерывать то, что здесь. Пока – не хочу.
Я смотрел на неё. Мы стояли у ступеней, не касаясь.
– Понял, – сказал я.
– И всё?
– И всё. – Помолчал. – Я рад, что не поедешь.
Она кивнула. Не улыбнулась – но что‑то в лице было.
– Пойду, – сказала она. – Просто хотела сказать.
– Провожу до угла?
– Проводи.
Мы шли молча. Снег шёл редкий, крупный. На углу остановились.
– Ну, – сказала она.
– Ну.
Мы стояли. Мимо проехал троллейбус – окна жёлтые, полный.
– До завтра, – сказала Ирина.
– До завтра.
Она пошла. Я постоял, посмотрел ей вслед. Потом развернулся и пошёл обратно к отделу.
Думал о том, что она могла сказать это по телефону. Не пришла бы – ничего бы не изменилось. А пришла – значит, хотела видеть. Просто видеть, без повода.
Это было важно.
Вечером дома Нина Васильевна варила суп из фасоли – запах стоял по всей коммуналке. Геннадий был на кухне – сидел на табурете, читал «Вечерний Краснозаводск». Трезвый.
– Алёша, – сказала Нина Васильевна, – садись. Скоро готово.
Я сел. Геннадий кивнул мне – просто, как сосед соседу.
– Чего нового в газете? – спросил я.
– Да ничего. – Геннадий перевернул страницу. – Пленум был. Урожай выше прошлогоднего.
– Как всегда.
– Как всегда.
Мы помолчали.
– Сын у меня, – сказал Геннадий, не глядя от газеты. – Пашка. Школу заканчивает в этом году.
– Куда после?
– Не знаю. Он говорит – в армию. А я думаю – в техникум бы. Рано в армию, пусть специальность сначала.
– Правильно думаете.
– Он меня не слушает.
Он сложил газету, посмотрел на меня.
– Не слушают они нас, Алёша. Твоё поколение – ещё слушало, наверное. А они – нет. Другие.
Я промолчал. Моё поколение. Он думал, что мне двадцать шесть. Двадцать шесть здесь – это одно, а у меня за спиной было сильно больше. И поколение моё – не его, а совсем другое, которое он не знал и не узнает.
– Каждое поколение так говорит, – сказал я. – Что следующее не слушает.
– Может быть.
Нина Васильевна поставила тарелки. Суп был густой, с мясом – фасоль, морковь, лук, кусочки говядины. Хлеб чёрный, нарезанный толсто.
Мы ели молча. Геннадий ушёл к себе, поблагодарив. Мы остались с Ниной Васильевной вдвоём.
– Устал? – спросила она.
– Не очень. День обычный был.
– Пропавшего нашёл?
– Нашёл.
– Живого?
– Живого. Пьяного.
Она кивнула.
– Хорошо. Я утром подумала – если мёртвого привезут, тебе тяжело будет.
– Почему тяжело?
Она подумала.
– Ты молодой опер. Смертей видел, конечно. Но каждая – отдельная. Привыкнуть нельзя. Я знаю, что говорю.