Дело №1979. Дилогия (СИ)

– Знаю.
– Вы ей про меня говорили?
– Говорил.
– Зачем?
Он пожал плечом.
– Она хороший человек. Ты хороший человек. Хорошие люди должны знать друг друга в нашем городе. А что?
– Так вот – пришла жалоба с её адреса. Я познакомился с ней сегодня.
– Совпадение.
– Совпадение?
– Совпадение. – Он отпил чай. – Я её на тебя не наводил. Просто сказал, что есть в отделе молодой опер, нормальный, если что – можно доверять. Она сама запомнила. Когда надо стало – вспомнила.
  
Я кивнул.
– А Хорь?
– Какой Хорь?
– С товарной станции. Хорьков.
– А. – Митрич подумал. – Этого я не знаю лично. Слышал – у него репутация тихого. С волей ходит. Ментов не любит, но нормальных – не трогает. Ты нормальный. Он это увидит, если не увидел уже.
Я смотрел на Митрича.
– Спасибо.
– За что? – Он пожал плечом. – Я в этом городе тридцать лет работаю. Всех знаю. Кого – лично, кого – через людей. Ты пришёл – я тебе помогаю. Это не одолжение. Это – как положено.
– Как положено кому?
Он посмотрел на меня. Долго. Потом сказал:
– Старым. Тем, кто жил уже. Молодым надо помогать. Без этого город не стоит.
Я ничего не сказал. Сидел, пил чай.
Снаружи шёл снег.
Домой я вернулся около девяти. Нина Васильевна сидела на кухне – читала. Паустовский, кажется. Я узнал обложку – она на той неделе начинала.
– Алёша.
– Да?
– Чаю?
– Пил у Митрича. Спасибо.
Она кивнула. Отложила книгу.
– Хотите, почитаю вслух? – спросила вдруг. – Я одна читаю – скучно иногда. А вслух – оно как‑то иначе.
– Читайте.
Я сел напротив. Она открыла книгу, нашла нужное место, начала читать.
Это был рассказ о Мещёре. Про озеро, про лес, про человека, который живёт рядом и слушает тишину. Нина Васильевна читала ровно, не торопясь. Голос у неё был низкий, спокойный.
Я слушал и смотрел в окно. За окном падал снег – мелкий, ровный, как с утра. Краснозаводск был тихим – в будний вечер все сидели по домам. Только дальний гудок тепловоза с товарной станции прошёл через двор и растаял в снегу.
Я подумал: вот – мой день. Утро со снегом. Пьяный в бараке, сторож со станции. Ирина на углу. Суп из фасоли. Ящики на Пушкинской, Валя с чаем. Митрич у печки. И сейчас – Паустовский вслух.
Маша в той жизни. Я ей редко читал вслух. Всё хотел, всё откладывал – «завтра, завтра». Не было завтра.
Здесь – есть.
Нина Васильевна читала. Я слушал.
За окном шёл снег.
  
Глава 2
 
Среда началась с оттепели.
Снег за ночь не шёл, и к утру температура поднялась – может быть, до нуля. Всё в городе подтаяло – крыши, карнизы, ветки. Капало с козырьков подъездов, с фонарных столбов. Тротуары стали скользкими – тонкий лёд под тонким слоем воды.
Я проснулся в шесть сорок. Лежал, слушал, как капает с подоконника. Думал: ранняя весна, как сказала Нина Васильевна. Но это была ещё не весна – ложная, на два‑три дня. К выходным снова станет морозно, снег опять пойдёт. Я знал это по ощущению – или думал, что знал.
Встал. Оделся.
На кухне Нина Васильевна возилась с примусом – керогаз коптил, она его регулировала.
– Опять барахлит, – сказала она, не оборачиваясь. – Надо фитиль менять.
– Починю вечером.
– Починишь?
– Починю.
Она посмотрела на меня.
– Ты говоришь, будто на самом деле собираешься.
– Собираюсь.
– Хорошо. Тогда принесу фитили с работы.
Она варила кашу. Я сел, налил чай.
Сегодня был день, в который я ничего особенного не планировал. Рутина, отчёты, может быть, выезд на Кировую, если появятся зацепки. Простой день после двух насыщенных.
Но я ошибался.
В отделе я был в семь двадцать. Горелов пришёл в восемь без пятнадцати, уже с запахом валокордина – Мишка, видимо, ночью температурил.
– Как дети? – спросил я.
– Мишка получше. Танька теперь кашляет. По очереди, как положено.
– Сочувствую.
– Ничего. Аня справляется.
Планёрки в этот день не было – Нечаев уехал в управление, в райцентр, по каким‑то делам. Мы с Гореловым разбирали бумаги.
В девять в кабинет заглянул Петрухин.
– Воронов.
– Что?
– Митрич просил передать, чтобы ты к нему заглянул. Если будет время.
– Когда сказал?
– С утра. Пришёл к дежурному, оставил тебе.
Я кивнул.
Митрич не присылал просьб зайти просто так. Если он просил – значит, у него было что‑то конкретное. Я подумал, что пойду после обеда – доделаю бумаги и пойду.
Но проработал я недолго. В десять появилась ещё одна мысль – я увидел её в рапорте по Наумову, который перечитывал перед сдачей в архив. В строке «место работы пропавшего»: завод «Красный металлург», слесарь сборочного цеха.
Завод «Красный металлург».
Громов был там куратором до своего ареста. Громов сейчас сидел. Завод продолжал работать.
Я знал завод – заходил туда несколько раз по делам Громова прошлым летом. Но о его истории до семидесятых годов – ничего не знал. И вдруг подумал: а что было до Громова? Он же там не с первого кураторского дня. Кто был до него? Кого он сменил? В какой обстановке?
Я отложил рапорт. Подумал минуту. Потом встал.
– Пойду к Митричу, – сказал я Горелову. – Он звал.
– Когда вернёшься?
– К обеду.
– Угу.
Я вышел.
Митрич сидел в своей каморке во дворе ЖЭКа – топил печку. В этот раз – трезвый, собранный. Пиджак на плечах, под ним свитер. Книгу – тот же том Чехова с закладкой – закрыл, когда я вошёл.
– Воронов. Быстро.
– Петрухин передал.
– Садись.
Я сел на табурет. Он налил чай – чёрный, крепкий, без церемоний.
– Я тут подумал, – сказал Митрич. – Вчера, после того как ты ушёл. Про Валю, про Хоря, про то, что ты начинаешь – как бы сказать – расти.
– Расти?
– Не в смысле возраста. В смысле – набирать людей, становиться здешним. – Он отпил чай. – И подумал: есть одна вещь, которую я тебе летом не досказал. Теперь, может, время рассказать.
Я насторожился.
– Слушаю.
Он закурил. Папироса, спичка долго тлела – он прикуривал медленно, как будто тянул время. Погасил, бросил в пепельницу.
– Ты помнишь, я летом тебе говорил про мужика, который уехал с завода «Красный металлург»? В семьдесят четвёртом?
– Помню.
– Я сказал – уехал внезапно. Больше ничего.
– Было больше?
– Было. – Митрич выдохнул дым в сторону. – Он не уехал. Он исчез. И через три недели его нашли в лесу – мёртвого.
Я сидел неподвижно.
– Почему тогда не сказали?
– Потому что Громов был на свободе. Ты в нём тогда только разбирался. Сказать про того мужика – значит дать тебе ниточку, за которую ты бы полез. А Громов в то время мог тебя убрать, если бы понял, что ты копаешь глубоко. Я боялся за тебя.
Он посмотрел на меня. Я смотрел на него.
– Сейчас Громов сидит. Теперь можно. Думаю, ты найдёшь концы.
– Рассказывайте, – сказал я.
Митрич рассказывал не спеша – двумя приёмами, между которыми курил и пил чай.
– Мужика звали Потапов. Алексей Ильич. Инженер с «Красного металлурга» – тот самый завод, который Громов курировал из горкома. Громов в горкоме давно сидит, не первый год – но систему через завод выстроил с семьдесят четвёртого. До того просто согласовывал бумаги. Потапов работал там с пятидесятых. Хороший инженер, опытный.
– В каком цехе?
– В техническом отделе. Не на производстве, а в бумагах – спецификации, расчёты, документация. Тот, кто знает все бумаги завода.
Я кивнул.
– В семьдесят четвёртом, осенью, – продолжил Митрич, – он стал странно себя вести. Это мне жена его говорила – потом, через год. Она была соседкой моей родственницы, я её знал. Стал нервный, молчаливый. Дома – пил, хотя раньше не пил. На работу ходил, но – как будто под гнётом.
  
– Что‑то случилось?
– Он что‑то нашёл в документах. Что именно – не говорил жене. Только обмолвился: «Ильин знает». Ильин – его товарищ, тоже инженер, постарше. Работали вместе лет двадцать.