Дело №1979. Дилогия (СИ)

– Садись.
Я сел на табурет. Ковпак поднял голову, посмотрел, опустил.
– На сколько?
– До конца января, скорее всего.
– Долго.
– Да.
Хорь молчал. Налил себе чай. Мне – тоже, не спрашивая.
– Воронов. Я тебе помогу одной вещью.
– Какой?
– Ленинград – другой мир. У них там блатные – свои, не как у нас. Жёстче, организованнее. Кодексы старые держат, особенно старики. Если попадёшь в ситуацию – нужно знать, к кому.
  
– И?
– Есть человек. Колун. Старый блатной, пятидесяти семи лет. Сидел много, последний раз – выпустили в семьдесят пятом. Сейчас живёт на Лиговке. Не работает официально, но не тунеядствует – у него есть способы. Авторитет в среде. Если тебе придётся туда соваться – иди к нему.
– Как найти?
– Адреса не знаю. Спроси на Лиговке у кого попало – старики знают. Скажешь – «от Хоря с Краснозаводска». Он поймёт. Мы с ним сидели в шестьдесят восьмом, в Усть‑Илимске.
– А я что ему скажу?
– Скажешь – что тебе нужно. Прямо. Колун не любит долгих разговоров. Скажи, что ты опер, что у тебя дело, что не лезешь в их кухню – нужна точечная помощь. Объяснишь конкретно. Он либо поможет, либо откажет. Если откажет – без обиды. Не торгуйся.
– Понял.
– И ещё. – Хорь посмотрел на меня. – Ты ему скажешь обо мне. О том, что я тебя послал. Он – должник. Я в Усть‑Илимске ему один раз помог в драке, серьёзно. Он это помнит. Если скажешь от меня – это вес.
Я кивнул. Записал в блокнот: «Колун, Лиговка, от Хоря, Усть‑Илимск 68».
– Спасибо.
– Не за что.
Хорь смотрел в окно. Помолчал.
– И ещё, Воронов. – Голос у него стал суше. – Ты там – смотри. У тебя дело пошло большое. Я не лезу, не спрашиваю. Но если ты в Ленинграде ввяжешься во что‑то по своей линии – будь осторожен с людьми. Любой, кто тебе помогает, – может быть подставлен. У вас, ментов, это редкость, у нас – норма. Привыкай.
– Привыкаю уже.
– Хорошо.
Он встал, пошёл к печке, подкинул полено. Вернулся.
– Вернёшься – заходи.
– Зайду.
– И «Беломор» приноси. Я к нему привык.
– Принесу.
Я вышел на улицу. Снег сыпал крупный, медленный. На станции гудел тепловоз, вдалеке. Я шёл и думал: Колун. Лиговка. Если в Ленинграде придётся выйти на уголовный мир – это вес. Хорь дал мне нечто, что он сам не имел при выезде в Ленинград – введение.
В пятницу седьмого декабря я зашёл к Вале.
Она ждала – я предупредил. Открыла, в фартуке, с покрасневшими руками – пекла что‑то.
– Воронов, заходи. Пироги делаю – с капустой и с яблоками. Тебе с собой положу.
– Не надо, Валя.
– Надо. Я уже договорилась с Ниной Васильевной – она тоже печёт. Она своё, я своё. Тебе – на двоих.
Я улыбнулся. Они уже договорились.
На кухне пахло выпечкой и сладким – печёные яблоки. Тесто на доске.
– Я к Петровне зашла, – сказала Валя, не отрываясь от теста. – Спросила про Фельдмана.
– И?
– Уехал. В сентябре.
– Куда?
– Не знает точно. Кто‑то говорил – в Ленинград. Кто‑то – что в Москву. Квартиру он не продал, числится в ЖЭКе, но фактически – съехал. Соседи говорят – вещи вывез летом, в августе. Дверь закрыл.
– Семейный? Один?
– Один. Жил один. Холостой, или разведённый – не знаю.
Я записал. Фельдман уехал в августе. Гинзбург перестал писать в июне. Между этими событиями – два месяца.
– Спасибо, Валя.
– Это всё.
– Уже много.
Она посмотрела на меня.
– Воронов.
– Да?
– Ты меня не используй.
Я поднял глаза. Она смотрела серьёзно – без улыбки.
– Я не использую.
– Я знаю. – Она кивнула. – Но скажу всё равно. Я тебе помогаю не потому, что должна. И не потому, что ты приносишь кофе. Я тебе помогаю, потому что вижу – ты делаешь что‑то нужное. Если бы я видела, что нет, – я бы тебя в дом не пустила. Кофе или нет.
– Понял.
– И ещё – если что‑то будет такое, что мне опасно, – ты мне скажешь. До того, как ввязать. Я не хочу узнавать про опасность задним числом. Понял?
– Понял.
– Тогда хорошо.
Она вернулась к тесту. Я сидел, смотрел, как она работает. Тесто было мягкое – она его раскатывала легко, движениями, отработанными десятилетиями. Барсик спал на стуле – как всегда.
– Сестре в Ленинграде, – сказала она через минуту. – Тебе адрес дать?
– Дайте.
Она вытерла руки, нашла листок. Записала. Имя – Анна Серафимовна, фамилия Костычева. Адрес на Васильевском, шестая линия.
– Передай ей привет от Вали. Скажи, что я жива. Что Барсик жив. Что зима ранняя, а сама держусь.
– Передам.
– Если будет трудно с кем‑то говорить – звони ей. Она поможет, если в её силах. Старая, шестьдесят пять, но соображает.
– Спасибо.
Она кивнула. Я взял листок, положил в блокнот.
Третий человек, который посылает меня в Ленинград с весточкой. Митрич – нет, у него никого там не было. Хорь – Колун. Валя – сестра. Нина Васильевна – дочь.
Я начал думать – что‑то странное в этом совпадении. Половина людей, которым я мало‑помалу доверяю, имеют ленинградские связи. Это могло быть случайностью. Или – нет.
В выходные я закрывал быт.
Митрич договорился со своим знакомым на рынке – Семёнычем, тем самым, через которого сапоги. Тот достал зимнюю шапку – нормальную, ушанку из кролика. У меня была шапка‑таблетка от милицейской формы, но в Ленинграде ходить полтора месяца в служебной шапке – мало того что неудобно, ещё и вроде как засветка. Кролик был тёплый, плотный, в раз нос‑уши закрывал.
Купил перчатки – кожаные, на меху. Купил шарф – серый, простой. Свитер у меня был, тёплое нижнее – было.
Чемодан – тоже принёс Семёныч, не новый, но крепкий. С металлическими углами. «Фибровый, – сказал, – переживёт всех нас». Я его взял.
Нина Васильевна сидела на кухне с кучкой ткани. Вязала из шерсти что‑то.
– Что вязете? – спросил я.
– Носки. Тебе. Шерстяные. Потолще.
– У меня есть.
– Не такие. У тебя – ходовые. Это – спать. В гостинице холодно бывает. Особенно на ленинградских вокзалах не ноги, а льдины.
Я не стал спорить. Сел за стол.
– Нина Васильевна.
– Что?
– Вы много думали про Ленинград?
Она не подняла глаз от вязания.
– Думала. Я там не была лет десять. Сейчас, наверное, изменилось. Город меняется быстро – даже когда снаружи всё то же.
– Какой он был тогда?
– Холодный. – Она задумалась. – Не от погоды. От города. Большой, прямой, серый. Красивый – да, очень. Но не уютный. Не как наш.
– А ваш – какой?
Она посмотрела на меня. Усмехнулась.
– Ты живёшь здесь четвёртый месяц и спрашиваешь меня?
– Любопытно ваше определение.
– Краснозаводск – он живой, но нескладный. У него ничего нет правильного – ни планировки, ни стиля, ни архитектуры. Но люди в нём – настоящие. Не модные. Простые. Вот и весь Краснозаводск.
– А Ленинград?
– Ленинград – наоборот. Снаружи всё правильно, внутри – холодно. Не плохо, не зло. Просто – на расстоянии.
Я кивнул. Она вернулась к носкам.
– Алёша.
– Что?
– Ты привезёшь мне фотографию Лены?
– Фотографию?
– Если у неё есть на руках. Просто – какую‑нибудь. Я её последний раз видела в прошлом году. С ней рядом не была три года. Хочется увидеть.
– Привезу.
– Спасибо.
В воскресенье девятого декабря я пошёл к Ирине.
Не знаю, почему именно в этот день. Может быть, потому что других выходных оставалось не так много. Она была дома – в свитере, с распущенными волосами, без всякого делового. Открыла, увидела меня, отступила.
– Заходи.
Я вошёл. Снял пальто, сапоги.
– Я ненадолго, – сказал я. – Просто зашёл.
– Хорошо.
Она пошла на кухню. Я за ней.
Она поставила чайник. Я сел. Мы молчали – не от напряжения, просто так.
– Ира.
– Что?
– Я уезжаю в эту субботу.
  
– Знаю.
– Я хотел тебе сказать. Не там, не в прокуратуре. Здесь, у тебя.
Она посмотрела на меня.