Дело №1979. Дилогия (СИ)

Окно выходило на двор‑колодец. Темно, горели окна напротив.
Фельдман провёл меня в комнату.
– Снимайте пальто. У меня тепло.
Я снял. Он повесил на крюк в прихожей.
– Чай или кофе?
– Чай.
– Тогда подождите.
Он ушёл на кухню. Я остался в комнате. Подошёл к полкам, посмотрел корешки. Физика – много, советская и переводная. Английский – учебники, словари, несколько книг по специальности на английском. Пастернак – собрание серое, тонкое, не ахматовское издание. Мандельштам – трёхтомник, «Воздушные пути». Это было самиздатовское – фотокопии, переплетённые в коленкор. Бродский – машинописный, в пружине.
  
Это было – не то, что лежит у обычного советского доцента на полках. Это был особый круг.
Фельдман вернулся с чайником и двумя чашками. Поставил на стол.
– Я знал, что вы найдёте, – сказал он. – Раньше или позже.
– Почему знали?
– Потому что вы – Воронов из Краснозаводска. Тот, кто разворачивает Громова. Я слышал об этом ещё в августе, через знакомых из Москвы. Потом приехал сюда. И – ждал. Думал – если он будет копать дальше, дойдёт. И вы дошли.
– Я не пришёл арестовывать.
– Знаю. Иначе вы бы пришли с группой.
Он сел напротив. Я сел.
– Иосиф Александрович.
– Можно – Иосиф.
– Иосиф. Расскажите.
– Что именно?
– Почему уехали. Куда. Что знаете.
Он помолчал. Налил чай в обе чашки. Подвинул мне сахарницу.
– С чего начать?
– С того момента, когда вы решили уехать.
– Это было не одно решение. Это было много решений в течение нескольких месяцев. Сначала – испуг, в апреле, когда вы у меня были в кабинете в политехе. Помните?
– Помню.
– Я тогда понял, что вы не отстанете. Что вы серьёзный. Что наш кружок – маленький отросток, у которого корни в Москве и здесь, в Ленинграде, – будет тоже виден. Раньше или позже.
– Кружок был самиздатовский?
– Был. Мы – четверо в Краснозаводске – переводили с английского, размножали, передавали по цепочке. Не диссидентство в чистом виде. Просветительство. Книги по психологии, по философии, по социологии – то, что у нас не печатали. Пытались перевести качественно и распространить.
– Вы сами переводили?
– Я переводил физику. Часть. Но в кружке были другие – два филолога и один психолог. Они переводили остальное.
– Где они сейчас?
– Один – уехал в Израиль в семидесятом, когда ещё пускали. Второй – спился, умер в семьдесят восьмом. Третий – в Краснозаводске, преподаёт в школе. С ним вы не встретитесь – он ушёл из круга в семьдесят пятом, после смерти второго. Его боль помешала. Он сейчас просто учитель, ничего больше.
– Имя?
– Не назову. Он чистый. Если вы пойдёте к нему – испугаете без причины.
Я подумал. Согласился.
– Хорошо. Дальше.
– Дальше – после вас, после Громова, я понял, что Громов на меня не выйдет, но придёт линия. Прокуратура, КГБ. Кто‑то прицепится. Я подал заявление в ЛГУ – была вакансия, я её знал давно, ждал. Меня взяли. Уехал в августе. Квартиру в Краснозаводске не продал – она числится за мной, я её сдаю одной знакомой, она присматривает.
– И здесь – продолжаете?
– Что продолжаю?
– Самиздат. Кружок.
Он смотрел на меня. Долго.
– Воронов, – сказал он. – Я с вами честен потому, что вы не пришли арестовывать. Если я скажу – да, продолжаю, – вы будете обязаны это куда‑то донести? Или не будете?
Я подумал.
– Не буду. Ваш самиздат – не моя линия. Я ищу другое.
– Что другое?
– Громов в Краснозаводске был не один. Его схема имела размах. Меня интересует не самиздат – мне интересен инженер Потапов, который был убит в семьдесят четвёртом. Был ли он связан с самиздатом? Был ли через него кто‑то ещё? Что вообще там работало – между заводом, между Москвой, между Ленинградом.
Фельдман медленно кивнул.
– Понимаю. – Он помолчал. – Я слышал про Потапова. От Ильина – мы были с ним в одной компании. Ильин рассказал мне в семьдесят пятом, через год после смерти Потапова. Он был напуган.
– Что рассказал?
– Что Потапов нашёл в документах завода Савченко что‑то очень крупное. Не местное воровство – а структуру. Договоры о поставках, в которых были фиктивные позиции. Деньги уходили за границу, в обмен на товары, которые не приходили – а если приходили, то не по тем накладным. Ильин не понимал детали – он был инженер, не бухгалтер. Но он видел документы у Потапова. И – слышал, как Потапов говорил по телефону с кем‑то в Москве. Крупным человеком. Громов был связной, не главный.
– Кто главный?
– Не знаю. Ильин не знал. Имени не было. Только – «Москва», и что речь идёт о людях из министерства.
– Ставровский – слышали?
Он напрягся.
– Ставровский?
– Николай Иванович. Заместитель директора по производству на заводе «Красный металлург». В семьдесят шестом перевели в Москву, в министерство.
– Не слышал. Но это объясняет – почему Громова в кураторы взяли в семьдесят втором, хотя были и другие кандидаты постарше. Ставровский его двинул. Возможно, Ставровский – звено, которое стояло уже в системе.
Я записал в памяти.
– Иосиф. Ильин умер в семьдесят шестом. Инфаркт официально.
– Я помню. Сердце? Возможно. Но возможно – и нет. Ильин был сильный мужик, спортивный. Инфаркт в шестидесят два – несчастливо. После того, как он мне рассказал про Потапова, через год – он умер. Может быть, совпадение. Может – нет.
– Вы тогда испугались?
– Я тогда – стал прекращать любую активность по этой линии. По самиздату – продолжал, но уже осторожнее. По заводским темам – не лез вообще. Думал – забудут.
– Не забыли.
– Я понял это, когда вы пришли в апреле. И – уехал.
Мы сидели молча. Чай остывал. Он встал, налил кипятка в чайник, заварил свежий.
– Иосиф.
– Да?
– Здесь, в Ленинграде, вы – в каком кругу?
Он помолчал.
– В большом.
– Подробнее?
– Подробнее не скажу.
– Гинзбурга знаете?
Он поднял глаза. Долго смотрел.
– Знаю.
– Кто это?
– Это – крупная фигура в нашем круге. Один из тех, кто работает с Москвой и с Западом. Через него идут связи, переписка, иногда – материалы. Он сам – научный сотрудник, по моей кафедре, физика‑теоретик. Но его работа – не только наука.
– Письма к Осипу Марковичу в Краснозаводск – от него?
Фельдман подумал.
– Возможно. Я не контролирую его переписку. Он мне писал тоже – года полтора, до моего переезда. Регулярно. Через почту, открытым письмом – никаких шифров, ничего нелегального. Просто – делился литературой, обсуждал переводы. Он педант, ему нужен был собеседник по нашей линии в провинции.
– И Осип Маркович – тоже из вашего круга?
– Да. Старый человек, шестьдесят лет, преподавал в школе литературу. Уволили в шестьдесят четвёртом за неосторожный разговор. Сейчас – на пенсии, занимается переводами с французского. Часть его переводов – в нашем самиздате. Связной с Францией – через Гинзбурга.
– Гинзбург – связан с кражами в музеях?
Фельдман резко выпрямился.
– Что?
– Серия краж в музеях Ленинграда. Без следов взлома. Из второстепенных фондов. Иконы, рукописи, автографы. По моим сведениям – украденное идёт на Запад через дипломатические каналы. В обмен на литературу для вашего круга.
Фельдман молчал. Лицо стало серое.
– Я не знал.
– Точно не знали?
– Не знал. У нас в кругу про это не говорят. Возможно, я – в наружнем круге. Внутренний – где принимаются решения о крупных делах – мне не показывают. Я переводчик, не организатор.
– Гинзбург – внутренний?
– Возможно. Скорее всего, да.
– А кто ещё?
Он покачал головой.
– Не знаю. И – даже если бы знал, не сказал бы вам. Это уже другое.
– Почему?
– Потому что я с ними жил пять лет. Я к ним приехал. Они меня приняли. Они мне дают работу и среду. Я не сдаю их вам, как того бы хотелось. Я говорю про Гинзбурга – потому что он в широком кругу, его имя не секрет. Но дальше – вы сами.