Дело №1979. Дилогия (СИ)

– Пересекается.
– Каким образом?
Я подумал. Решил – насколько возможно, прямо.
– Алексеев – посредник. За ним – заказчики. Часть заказчиков – в Москве, в коллекционерских кругах. Это уголовщина. Вторая часть – в Ленинграде, политические, использующие канал для обмена украденного на западную литературу. Это – политика.
– И тебе нужна – какая часть?
– Мне – связь с Москвой. У меня в Краснозаводске убили инженера в семьдесят четвёртом, который нашёл схему хищений. Схема выходит на Москву, в министерство. Я думаю – те же люди, или соседние, сейчас участвуют в этом обмене. Это всё связано.
  
Савицкий медленно кивнул.
– Понимаю. – Он подумал. – Тогда – допрос Алексеева делать аккуратно. По уголовной – обычно. По связям с Москвой – отдельным каналом. Я возьму на себя ленинградскую часть. Ты – после допроса возьмёшь имена и связи, которые Алексеев может назвать в сторону Москвы. Передадим тебе материал. По возвращении в Краснозаводск – будешь работать.
– Договорились.
– И – последнее. Политическую часть мы передадим в КГБ. Это не наша территория. Когда Алексеев заговорит про Гинзбурга и круг – мы это запишем, но дальше – пойдёт по их линии.
– Понимаю.
– Зимин будет участвовать?
Я посмотрел на него.
– Зимин?
– Воронов, не делай вид. – Савицкий слегка улыбнулся. – Я знаю про Зимина. Он у нас в Ленинграде иногда появляется. По его линии – тонкие дела. Если он за этим сюжетом – мне тоже нужно понимать.
Я подумал. Сказал:
– Я с Зиминым не работаю напрямую. Я с ним пересекался по своему делу в Краснозаводске. Здесь – он, возможно, тоже задействован, но я с ним не контактирую.
– Понятно.
Он не настаивал. Я понял – он удовлетворён моим ответом, потому что ответ честный. Я и правда не контактировал с Зиминым напрямую – только через Бобу.
– Иди сейчас, – сказал Савицкий. – К пяти приходи – будут первые результаты наблюдения, посмотрим.
Я вышел.
К пяти первых результатов ещё не было – наблюдение только начало работать, понадобится день или два. Я работал в Управлении до семи – оформлял протоколы по делу о краже из квартиры Блока. Скучная бумажная работа, но без неё нельзя.
Потом – поехал в гостиницу. Зорин был у себя, читал. Поужинали в столовой, поднялись наверх. Я лёг рано – устал.
В восемь утра в пятницу пришла записка из Лавки. Опять – через дежурную, опять конверт. «А. М. Сегодня к одиннадцати – в кафе на углу Литейного и Невского, „Норд“. Со мной – один человек. А. Л.»
Я подумал. Один человек – значит, Боба ведёт ко мне кого‑то из круга. Молодой, по плану – Осип.
К одиннадцати я был в «Норде». Это было одно из старейших кафе Ленинграда – большой зал с высокими потолками, бронзовые лампы, мраморные столы. Полный зал – старушки, командировочные, студенты с книгами.
Боба сидел за угловым столиком, у окна. Напротив него – молодой человек, лет двадцати пяти, в свитере, с бородкой, с рассыпанными русыми волосами. Тонкий, нервный. Смотрел в чашку с кофе.
Я подошёл, сел.
– Алексей, – сказал Боба. – Это Осип. Он согласился поговорить.
Осип посмотрел на меня. Глаза умные, тревожные.
– Просто Осип? – спросил я.
– Просто Осип, – сказал он. – Фамилию – не надо. Меня и так найдёшь, если захочешь, через Аркадия Леонидовича.
– Не буду искать.
– Спасибо.
Боба кивнул.
– Я выйду на десять минут, – сказал он. – Куплю что‑нибудь. Поговорите без меня.
Он встал, пошёл к раздаче. Мы остались вдвоём.
Осип выпил кофе. Поставил чашку.
– Аркадий Леонидович сказал – вы из Краснозаводска.
– Да.
– И что вы – не из ленинградской системы. Что вам можно говорить, потому что вы уедете.
– Не совсем так. Я – опер. Если узнаю что‑то, что обязан передать, – передам. Но – я работаю по конкретной линии. Кражи в музеях. Не по самиздату, не по политике.
– Значит, политика – не ваше?
– Не моё. Меня интересует – кто организует кражи, как они работают, куда уходит украденное. Не – кто читает что и переписывается с кем.
Осип кивнул.
– Понимаю.
Он помолчал. Собирался с мыслями.
– В нашем круге, – сказал он, – есть человек. Я не знаю его имени. Никто его не знает по имени, кроме узкого внутреннего круга. Он приносит «заказы». Раз в месяц‑два – встреча, на которой ему передают список: нужна такая‑то книга, такая‑то рукопись, такая‑то монография. Он берёт список и уходит.
– Через сколько возвращается?
– Через два‑три месяца – приходит с готовой посылкой. То, что заказали.
– Книги, рукописи.
– Книги. Но – оплачиваем мы за них необычно. Не деньгами.
– А чем?
Осип посмотрел в окно. Помолчал.
– Тоже – вещами. Список того, что мы можем достать. Это – старые иконы, рукописи писателей, автографы. Иногда – совсем мелкое, типа письма дочери Достоевского. Иногда – серьёзнее.
– Кто эти вещи добывает?
– Не я. Не люди в нашем круге, которые я знаю. Это – отдельная работа. У нас в круге есть несколько человек, которые работают в музеях, в библиотеках. Они достают – через знакомых, через коллег. Не сами берут – а через своих в учреждениях.
– И эти вещи передаются человеку, который приносит «заказы»?
– Да. Он их берёт и уходит. Через месяц – снова с книгами.
– А куда уходят вещи?
– Точно не знаю. Слышал – в Москву, потом за границу. Наш связной – ездит в Москву раз в месяц. Возможно, через Москву – на Запад. Через дипломатов или через еврейских отъезжантов. Точно не могу сказать.
Я кивнул.
– Осип. Этого человека, который приносит заказы, – как часто видите?
– Я лично – четыре раза за полтора года. На общих собраниях круга, не часто.
– Опишите его.
– Невысокий. Лет пятидесяти. Худой, аккуратный. Очки в тонкой оправе. Седеющие волосы. Одет – всегда строго, в костюм, иногда в жилет. Голос тихий. Говорит мало, по делу. Я его внутренне зову – «учёный». Он напоминает учёного.
Это было описание Алексеева. Я сидел спокойно, не показывал, что узнал.
– Имени никто не называет?
– Никогда. Принято – называть его «связной» или «Дмитрий». Это, скорее всего, не его имя.
– Кто его привёл в круг?
– Гинзбург.
– Гинзбург – он же главный?
– Один из главных. У нас в круге несколько человек, которые принимают решения. Гинзбург – один из них. Он привёл связного года полтора назад. До него этого канала не было.
– А раньше – как круг получал западную литературу?
– Раньше – через москвичей. Через знакомых, через дипломатов более прямо. Но это давало мало. Связной увеличил поставки в три‑четыре раза.
– Стоит того?
Осип посмотрел на меня. Глаза тяжёлые.
– Это – главный вопрос, который мне в последний год не давал спать.
– Не даёт?
– Не даёт. Я начал понимать – мы продаём наше прошлое за наше будущее. Иконы, которые писали для церквей, рукописи писателей, автографы – это наша история. Мы её распиливаем – за переводы Хайека и Поппера, которые мы должны были бы прочитать в советских университетах, но их нам не дают. Мы – становимся участниками воровства.
– Поэтому вы пришли поговорить?
– Поэтому. Аркадий Леонидович – старый знакомый моего деда. Я рос – слушал его рассказы. Он мне – как родственник. Когда он сказал «есть человек, можно ему рассказать, он не из системы, он не подведёт» – я пришёл.
Я кивнул.
– Осип. Я не могу обещать, что ваше имя не всплывёт. Если по делу будет следствие – могут потребовать показания.
– Знаю. Я готов. Если это разрушит круг – разрушит. Я больше не хочу там быть.
– А что с вами будет потом?
– Не знаю. Уеду, возможно. Если пустят – в Израиль. Если нет – устроюсь где‑то на маленькую работу, забуду про самиздат. Главное – не быть участником этого распила.
  
Боба вернулся через двадцать минут – с двумя пирожными и тремя чашками чая. Мы сидели ещё час. Осип говорил больше – про круг, про устройство, про то, как принимаются решения. Не назвал имён внутреннего круга, кроме Гинзбурга. Это было его пределом – он сказал, что больше не скажет, и мы не давили.