Дело №1979. Дилогия (СИ)
– Расскажу.
– Сейчас – иди.
Я доел. Допил чай. Встал, надел ботинки в коридоре, взял портфель. Папка с копией материалов – на дне. Тяжёлая, плотная. Я её ощущал.
– Нина Васильевна.
Она вышла на коридор. Стояла у двери своей комнаты.
– Иди, иди. Не задерживай.
Я кивнул. Вышел.
На улице было тепло. Солнечно. Воробьи орали в кустах. Тающий снег пах землёй – тот самый запах апрельского пробуждения, который я помнил из детства, из своей жизни далеко отсюда.
Я шёл пешком – Куйбышева, 24, было в центре, минут двадцать от дома. Через дворы, через парк. По лужам, аккуратно.
Думал о Зимине. О том, что я ему скажу. О том, что он мне скажет. О том, что – нас связывает.
Связь была – длинная. С августа прошлого года, когда я вошёл в Краснозаводск чужим, а Зимин уже знал обо мне. С финального конверта в томе один – вырезка про Воронова А. М. в семьдесят пятом. С Бобы, который меня встречал в Ленинграде. С Афгана, который мы оба знали как наступающее. С Терентьева, против которого мы оба работали.
Семнадцать лет он копал. Я – с прошлого августа. Семь месяцев против семнадцати лет.
И – связь через Нину Васильевну. Через её мужа Петра, которого я не знал. Через Алёшу, в чьём теле я живу.
К одиннадцати я был у дома 24 на Куйбышева.
Старый трёхэтажный дом, дореволюционной постройки. Каменный, с лепниной. Парадная – деревянная дверь с латунным звонком. Я зашёл – лестница, скрипучие ступени, запах кошек и ремонта. Поднялся на второй этаж. Квартира семь – последняя в коридоре.
Звонок один длинный, два коротких. Один.
Я нажал.
Через пару секунд – звук замка. Дверь открылась.
Передо мной стоял Зимин.
Тот же, что в январе на набережной. Среднего роста. Очки в тонкой металлической оправе. Лет сорока пяти, может, пятидесяти. Серые волосы у висков. Лицо – обычное, ничем не приметное. Сейчас я видел его при нормальном свете, не в темноте у моста – лучше различал черты. Морщины у глаз. Усталое лицо. Спокойное.
В свитере, без пиджака. В тапочках.
– Воронов, – сказал он. – Заходи.
Я зашёл.
Квартира была маленькая – двухкомнатная, обыкновенная. Прихожая с вешалкой, кухня в три квадратных метра, дальше коридор и две двери. Кухня – стол, четыре стула, плита, окно во двор. Никакой роскоши, никакой бедности. Простая мебель советского качества – шкаф пятидесятых годов, старый холодильник «ЗИЛ».
Не его постоянное жильё, я понял сразу. Слишком безличное. Никаких фотографий, никаких книг на полках, никаких пометок в кухне. Конспиративная квартира – но без кавычек, обыденная, рабочая.
– Снимай куртку.
Я снял. Повесил. Зимин взял мой портфель – оценил вес – поставил на пол у двери.
– Чай?
– Чай.
Он включил электрический чайник. Достал две кружки – простые белые. Заварку из жестяной банки. Сахар.
Сели за кухонный стол. Я – у окна, он – напротив.
Молчали минуту, пока чайник закипал.
– Алексей Михайлович.
– Юрий… – я остановился. – Извините. Не знаю отчества.
– Алексеевич.
– Юрий Алексеевич.
Он улыбнулся уголком рта.
– По разговору с Ниной – она мне говорила Юрой, без отчества. Можно так.
– Юра.
– Алёша.
Это был – короткий, почти бытовой обмен. Между нами повисла секунда – я не сразу понял, что произошло. Он назвал меня Алёшей. Не Алексеем, не Воронов, не товарищ. Алёшей. Так звала меня Нина Васильевна. Так Лидия звала Воронова А. М. Это было – простое, без церемонии.
И – он не назвался полным именем. «Юра». Так его звала Нина пятнадцать лет назад. Так – он позволил мне сейчас. Это значило – мы не на работе, не в системе. Здесь, на этой кухне, мы – два человека.
– Юра, – сказал я. – Привет вам передаёт Нина Афанасьевна.
Он замер. Положил чайник на стол. Посмотрел в окно. Долго.
– Нина.
– Да.
– Как она?
– Здоровая. Сильная. Живёт одна, в коммуналке. Работает – в школе.
– В школе?
– Учительница начальных классов.
Он кивнул.
– Помню. Она тогда – в шестьдесят втором – была учительницей. Молодая, тридцать с чем‑то.
– Сейчас – за семьдесят. Но – выглядит лет на десять моложе.
– У неё всегда так было.
Он отпил чай. Помолчал.
– Когда Петя умер?
– В шестьдесят четвёртом.
– Я слышал – через знакомого. Я тогда – уже не в Краснозаводске был. Уехал в шестьдесят третьем.
– Куда?
– В Москву. По переводу – мне предложили после того, как с Петиного дела меня сняли. Не на повышение – на нейтральную должность в архивах. Я согласился – это был выход. Через два года – друг помог перейти в КГБ, через знакомого. Не на оперативную – на аналитическую. Так и пошло.
– И с тех пор – там?
– Там. В разных отделах. Сейчас – формально в одном, фактически – между несколькими. Не объясню подробно.
– Понимаю.
Молчали.
– Алёша. – Он посмотрел на меня. – Передай ей в ответ. Что я её помню. Что я ей благодарен – за то, что она тогда не бросила Петю в его последний год. Это много значило, мне виделось со стороны.
– Передам.
– И – ещё одно. Скажи, что я живой.
– Скажу.
– Это всё.
Он встал, достал из шкафа пачку сигарет. «Прима», простые. Закурил.
– Не возражаешь?
– Нет.
Он сел. Курил.
– Алёша. Я тебя уже семь месяцев наблюдаю. Не шпионю – следы оставляешь сам. Громов – раз. Ленинград – два. Возвращение – три. Сейчас – четыре. Ты – методичный. Не нервный. Не торопишься. И – у тебя совесть, которая в нашей работе бывает редкостью.
– Спасибо.
– Не благодари. Я констатирую.
Он стряхнул пепел.
– Я тебя выбрал ещё в августе.
– Когда?
– Когда ты пришёл к Митричу первый раз. Митрич мне написал в сентябре – «приехал молодой опер, не наш типаж». Я попросил – наблюдай, но не вмешивайся. Он наблюдал. Когда ты копал Громова – я понимал, что ты дойдёшь до Потапова. Я к тому времени уже ждал кого‑то такого – десять лет. Ты – пришёл сам, без моих усилий.
– А вырезка в финале лета?
– Это – был сигнал. Что я знаю про тебя. И – что я знаю про Воронова Алексея Михайловича. Я не давал тебе подсказку – я давал понять, что я с тобой. Хотел – посмотреть, как ты её прочтёшь.
– И как я прочёл?
– Правильно. Ты не запаниковал. Спрятал тетрадь. Продолжал работать. Не вышел на меня сразу – ждал. Это было – то, что я хотел увидеть.
Я смотрел на него.
– Юра.
– Что?
– Зачем вы это всё делаете?
Он долго молчал.
– Долгий ответ или короткий?
– Долгий.
Он вздохнул. Положил сигарету. Сложил руки на столе.
– В шестьдесят втором я был молодой следователь, двадцать восемь лет, второй год на должности. Мне поручили помочь Пете по делу против Терентьева. Не вести – Петя вёл сам, я был как помощник. Сбор материалов, оформление, протоколы. Я делал, как сказано. Видел документы, имена, детали. Знал – что это серьёзное.
– И?
– Когда сверху позвонили – Пете сказали закрыть. Он – отказался. Меня – попросили его уговорить. Через личный разговор. Я – пытался. Сказал ему: «Пётр Сергеевич, давайте отступим, найдём компромисс». Он мне сказал тогда: «Юра, ты молодой. Не понимаешь. Если я отступлю – никогда не смогу смотреть в зеркало. Это не про карьеру – это про меня самого».
– И вы?
– Я не понял тогда. Согласился – сказал ему: «Я с вами». Не потому что разделял до конца – а потому что было стыдно отступить, когда он не отступал. Молодой романтизм. Через три месяца – Пете сняли. Меня – задвинули. Через год Петя умер. Я тогда узнал – что значит «не смотреть в зеркало». Я смотрел в зеркало – и видел молодого карьериста, который выжил, а старший товарищ погиб.
Он закурил снова.
– Это – стало моей тенью на следующие десятилетия. Я перешёл в КГБ – там меня приняли, я был полезен. Я сделал карьеру – нормальную, не блестящую. Но – у меня в голове был всё это время Петя. И – Терентьев, который остался на свободе, продолжил карьеру, ушёл в Москву, поднялся.