Белые розы Равенсберга

 
Евфемия фон Адлерсфельд-Баллестрем
 
Белые розы Равенсберга
 
Eufemia von Adlersfeld-Ballestrem
DIE WEIßEN ROSEN VON RAVENSBERG
© Е. А. Адаменко, перевод, 2026
  
© Издание на русском языке. ООО «Издательство АЗБУКА», 2026
Издательство Иностранка®
 
Введение
 
Огромное неказистое строение с окнами, забранными решеткой, и крепостными по виду воротами было не замком, назначение которого – борьба с врагом, а тюрьмой с бесчисленными камерами-одиночками. В одной из них перед узким зарешеченным окном стояла молодая женщина. Она ощущала легкое движение воздуха в своих белокурых волосах и сухими холодными глазами смотрела на кусочек синего неба, видневшийся там, где наконец заканчивалась серая стена, окружавшая тюрьму, – эта ужасная стена, способная, казалась, дотянуться до небес.
Молодая женщина смотрела в вышину, пока не заболели глаза и ей не пришлось перевести взгляд вниз, туда, где рос дикий виноград, оттенивший серый камень прелестью вечно нарядной природы. Побеги густо взбирались по голой стене, и так как дело было осенью, прежде темно-зеленая листва теперь стала красной.
– Будто кровью облита, – произнесла она, содрогнувшись, и отвернулась.
Но и в узкой камере не нашлось ничего более отрадного, чем вид растений снаружи: голые побеленные стены, низкая, узкая и жесткая кровать с чистым, но грубым льняным бельем, тазик и кувшин на табуретке, в центре – стол и стул перед ним, на столе чернильница, перья и пара листов дешевой бумаги. Больше ничего.
И в этой обстановке такая женщина! Высокая, стройная, властная – как королева, а отнюдь не узница, стояла она в тесной комнатушке и, казалось, озаряла ее светом своих глаз и металлическим блеском светлых волос. Ее прекрасное лицо в долгом заключении осунулось и побледнело, но, пожалуй, оттого стало еще прекраснее, и руки, которые она сейчас беспокойно сжимала, оставались лилейно-белыми, изящными, ухоженными и благородной формы – руками знатной дамы, не знавшей более тяжелого труда, чем вышивать золотом и серебром, плести кружева или играть на фортепиано. Как такая женщина оказалась в тюремной камере, в одиночном заключении?
– Это невыносимо! – простонала она.
Она бросилась на стул у стола, начала нервно играть с пером. Взгляд ее упал и на бумагу. Она презрительно пробормотала:
– Писа́ть! Этим невыносимым одиночеством, этой скукой хотят заставить меня делать записи. Можно подумать, я скомпрометировала себя хоть одной строкой! Уж лучше спать!
И она поднялась, чтобы тут же опуститься на кровать. Но при свете дня сон не шел к ней – он и ночью-то посещал ее довольно редко, и она с воспаленными глазами и с горячечным возбуждением в крови лежала на жестком ложе, не имея возможности зажечь свет, чтобы прогнать назойливые мысли или направить их в другое русло.
Эти мысли!
– Если бы только я смогла не думать! – простонала она, опять села, не находя себе места, запустила тонкие белые пальцы в густую копну светлых волос. – Думать, вечно думать, всегда одно и то же! Одно и то же!.. Так теперь всегда и будет? А если я покину это ужасное место, эту темницу, если снова стану свободной, уважаемой, балованной – как прежде? Ну уж нет – нет, тогда все забуду. Ах, забыть бы уже сегодня!
Она снова опустилась на убогую постель, закрыла лицо руками, содрогаясь всем телом, прекрасным телом, словно защищаясь от безымянного, неназываемого ужаса.
Снаружи по каменным плитам коридора кто-то прошагал, загремели ключи, и дверь камеры распахнулась. Но узница не подняла взора на вошедшего. Кто это может быть, кроме надзирателя, приносившего ей по-спартански простую еду, или женщины с водой и свежим бельем? Однако на этот раз не они вступили в комнату, а почтеннейший священник с убеленной сединами головой; весь его облик источал мягкость и доброту, которую редко встретишь среди детей этого мира, еще реже доброта оказывается деятельной. В руке он нес небольшую книгу в черном переплете и маленький букет белых моховых роз [1], прекрасных осенних цветов. И то и другое являло собой любовь: он тихо опустил на стол открытую книгу – то был молитвенник, а белые розы на открытые страницы он возложил не как привет из мира, от которого узницу давно отрешили, но как красноречивое указание на величие, доброту и всемогущество Господа. Книгу и цветы священник прикрыл одним из лежавших на столе бумажных листов.
Тихий шорох бумаги заставил заключенную насторожиться – в камеру вошел не надзиратель! Вырванная из своих глухих грез, она нехотя поднялась и обнаружила себя стоящей перед священником, глаза в глаза. И тут вдруг она выпрямилась, ее красивое гордое лицо приняло странное выражение – в нем читалась смесь высокомерия, насмешки и гнева, глаза заблестели.
– Кто прислал вас ко мне? – спросила она с оскорбительной холодностью. – Я вас не звала!
Но тюремный священник, посещая камеры одиночного заключения, и не питает надежд на вежливые речи, на кротость. Смирение и раскаяние – это дары, которые он приносит с собой, дабы здесь, в этом месте, насадить их в зачастую безнадежно окаменевших и ожесточившихся сердцах. И потому в ответ на холодный прием он лишь кивнул.
– Нет, дочь моя, вы за мной не посылали, – сказал он мягко, – хоть я и ждал вашего зова с тоской в сердце, вымаливал его горячими молитвами – и напрасно!
– Все так, – ответила она еще более холодно и неприступно.
Тут он сделал еще шаг ей навстречу.
– И если я все же пришел к вам, дочь моя, – продолжил он, – то потому, что меня к вам направляют обязанности священника, моя совесть, мое сердце. И мой священный долг служителя церкви предстать перед вами и напомнить о тех последних вещах, к которым мы всегда должны быть приуготовлены…
– Благодарю вас, – перебила она его холодно и слегка качнула головой, словно королева, отсылающая подданного прочь. – Как только я почувствую потребность в духовном утешении, я позову вас, преподобный отец. – Потом добавила с насмешкой: – Боюсь только, что тогда я окажусь уже далеко и от этой тюрьмы, и от вас.
– Я тоже боюсь этого, – ответил пастор серьезно и печально. – Но тем не менее, дочь моя, я должен попытаться обратить ваше сердце к вечному, как требует от нас Бог для блаженства нашей бессмертной души. Мы знаем, что тем, кто Бога возлюбил, все будет во спасение [2], по словам апостола. Так что, дочь моя, откройте сердце, обратите его к Господу, ведь то, что близорукому земному глазу представляется вершиной страдания, может пойти вам на пользу. Ибо вы не должны забывать, что земное правосудие приговорило вас к смерти!
– Простая формальность, преподобный отец, – возразила она ледяным тоном, сохраняя полную неподвижность, – всего лишь формальность. На свой манер она хороша и может произвести впечатление на неучей, которые под личиной ужасного не способны распознать безвредную суть происходящего. Меня же такая юридическая формальность не в состоянии ни напугать, ни обмануть. Мой защитник, конечно, тупица, и потому прокурор, выкрикивая одни лишь банальности, растоптал его… Но кто видел, чтобы я оттого дрожала или бледнела? Я смеялась!
– К сожалению, дочь моя, к сожалению, именно так вы и делали!
  
– К сожалению?
– Да, ибо это очень ухудшило для вас положение дел.
Теперь узница рассмеялась по-настоящему – тихим, мелодичным смехом, но все же он шел не от сердца:
– А, вы о том, как прокурор обернул это в своей речи, как энергично высказался о моей черствости, которая будто бы является доказательством вины? Это должно было меня устрашить?
С невыразимой печалью смотрел старый пастор на красивую молодую женщину.
– Я снова покидаю вас, дочь моя, – сказал он со вздохом, – ибо в теперешнем состоянии вашего сердца вы не стали бы меня слушать и отторгли бы мои слова столь же холодно, как пред земным судьей… Это так повредило вашим делам, что на милостивый приговор вы едва ли можете рассчитывать. Поэтому я ухожу, а вам оставляю книгу, содержание которой, возможно, тронет ваше сердце больше, чем мои простые слова. Пообещайте же мне прочесть то место в книге, которое я для вас открыл.