Белые розы Равенсберга
Да, покой – иной, еще более глубокий, чем в его замке у моря, где неустанно шуршат и разбиваются волны, как его собственное сердце; здесь царит покой отречения, покой смирения и ожидания лучшей жизни, в которой сердце больше не будет ошибаться и ему больше не придется раскаиваться.
Раскаяние! О, эти тяжелые оковы, они выкованы в огне духовных мук и никогда не спадут, пусть даже поэт сказал:
Горе и раскаяние —Всему суждено проходить,Забудется даже и верность,Как выпало ей любить [35].Да, все преходяще на этом свете, и только две вещи нас переживут: любовь и боль, ибо первая никогда не прекращается, а вторая очищает нас для лучшей жизни, и часто ею приходится искупать земное блаженство.
Князь Хохвальд помедлил, прежде чем войти в живописный двор монастыря, за воротами которого ему вновь открывался мир, – прекрасный мир с чудесами природы и плодами трудов человеческих, в котором нет ничего несовершенного, кроме самого человека.
– Вечера еще такие холодные, – сказал настоятель, когда князь прощался с ним в крытой галерее, и спрятал замерзшие руки в рукавах своей грубой рясы. – Наши кельи наверху, те, что выходят на север и запад, вообще не годятся для жизни. Правда, моей маленькой пастве хватает южных келий, но и в трапезной в это время года ледяной холод.
– И все же больше всего на свете я желал бы занять одну из этих северных келий, – ответил князь со вздохом.
Настоятель взглянул на чужака испытующе – имени этого Signore tedesco он не знал.
– Не бедность внушает вам такое желание… – произнес он, вспоминая богатые дары, которые этот частый гость неизменно оставлял в ящичке для пожертвований у монастырских ворот. – Служить Господу можно и без рясы, и не в монастырской келье. К этому призваны не все. Покой сердца в эту тихую келью нужно принести самому, ибо не каждый, кто ищет умиротворения, находит его, – по крайней мере, не без борьбы. Для некоторых натур одиночество кажется желанным, но при этом невыносимо.
– Вряд ли дело в одиночестве как таковом, – возразил князь и откланялся; настоятель долго смотрел ему вслед, качая седой головой.
«Что же с ним такое? – думал он. – Томит его мировая скорбь или терзает что-то? Хм-хм!.. Не кажется, будто земная доля слишком уж тяготит его, и солнце вряд ли для него недостаточно ярко. Душевная боль? От этого не защищены и лучшие среди нас!»
* * *Было уже поздно, когда князь Хохвальд добрался до своей сестры на виале Реджина Маргерита, но отнюдь не корил себя за опоздание, более того, ему даже приходила в голову крамольная мысль, что он отвел слишком много времени для этого собрания «фирменных блюд» во вкусе мадам Кризопрас. Она жила в новой и элегантной вилле с обильной позолотой, с электрическим освещением и множеством гипсовых статуй, которые желали казаться мраморными. Обстановка первого этажа с его большими и высокими пространствами, предназначенными лишь для приемов, современная и элегантная – шелком обита мягкая мебель, шелк жесткими складками декорировал двери и окна, – выглядела так буднично, так съемно-казарменно, так во вкусе декоратора, которого соблазняли в каждой комнате невыносимые складки и арочки, что князь Хохвальд, едва бросив взгляд на всю эту освещенную электричеством роскошь, ощутил себя настолько несчастным, что поддерживала его одна-единственная мысль: «Хвала Создателю, что тебя не вынуждают здесь жить!»
В просторных залах собралась элегантно одетая поедающая мороженое и сладкие пирожные, щебечущая толпа, которая сразу наводила на мысль о строителях башни Вавилонской, ибо живое общение велось на всех языках, которые можно услышать от Сакраменто до Боспора. Мундиры здесь встречались лишь изредка, доминировали черные фраки с белым галстуком и chapeau claque [36], только изредка разбавлялись формой нескольких берсальеров [37] или фиолетовым поясом монсеньора и оживлялись красным облачением и такого же цвета шапочкой кардинала – вокруг него собралась группа избранных. Мадам Кризопрас в великолепном серо-голубом парчовом наряде, с бриллиантовыми звездами в снежно-белых волосах, прошуршала навстречу брату в самом первом зале.
– Боже мой, Марсель, как же ты поздно! – воскликнула она с упреком. – Я ждала тебя пораньше, чтобы ты помог мне с приемом гостей!
«Да, только этого мне и недоставало», – подумал он и вручил сестре букет роскошных орхидей, сказав лишь:
– Пардон, Ольга.
Подарок тут же ее утихомирил.
– Как мило с твоей стороны, что ты подумал обо мне, – воскликнула она. – Да еще орхидеи! Это же так современно. Ну, идем – я представлю тебя кардиналу и еще паре людей с влиянием, которые как раз с ним беседуют. Как говорится, дорогой Марсель, пойман – повешен; здесь тебе отшельником остаться не удастся.
Князь Хохвальд с удовольствием познакомился с князем церкви – знатоком искусства и знаменитым оратором, – а также стойко поддерживал беседы с несколькими отставными министрами и государственными мужами разных национальностей, но мадам Кризопрас пока брата от себя не отпускала.
– А теперь к королеве, – приказала она, схватив его за руку, после того как князь был представлен полудюжине дам.
– Так в твоем образцовом наборе современных людей и королевы имеются? – спросил князь насмешливо.
Генеральша сочла его вопрос комплиментом.
– Королева Дарья, ты знаешь, – прошептала она с гордой улыбкой за своим веером. – On se mêle un peu aux affaires politiques – cela nous donne un certain haut goût diplomatique [38], если можно так выразиться. Королева проводит здесь зиму официально à cause de sa santé [39], но всем известно, что это своего рода ссылка. И так как по рождению она принадлежит к нашей нации, то мы демонстративно нанесли ей визит – на то был дан знак свыше, знаешь ли, через Бориса, который во все посвящен. О, это так прекрасно – иметь сына, который вовлечен в haute diplomatique [40]!
Марсель Хохвальд не стал бы безоглядно подписываться под всем сказанным, но счел за лучшее промолчать. Уже в следующий миг он в качестве немецкого аристократа и крупного землевладельца был представлен королеве, которая общалась с узким кружком посетителей салона, и она отнеслась к нему весьма благосклонно. Примерно с четверть часа он оставался в плену ее глубокого глуховатого голоса и прекрасных печальных темных глаз, прежде чем ему было позволено продолжить исследование terra incognita [41] салона сестры, и результат этих изысканий отчасти его развеселил, отчасти – заставил негодовать, так как он не мог не заметить, что сестра, похоже, приглашала всех без разбору, каждого встречного-поперечного.
– О, Марсель, я тебя умоляю, – несколько рассеянно возразила ему генеральша, явно пытаясь рассмотреть что-то или, скорее, кого-то в толпе. – Только в Германии жив этот кастовый дух, который заставляет всех вечно томиться в одном и том же кругу.
– Нет, Ольга, против подобных обвинений я решительно возражаю, – парировал князь с улыбкой. – Мы, немцы, всего лишь стараемся не допускать в гостиные всяких сомнительных персонажей. А у тебя тут целая выставка такого рода!
– Не преувеличивай, Марсель! Бориса ты пока нигде не видел? Этот проказник наверняка любезничает в каком-нибудь уголке со своей белокурой графиней!
– Оставим его! Ему ведь нужно отдохнуть от обременительных дипломатических трудов. А полюбезничать – такое невинное развлечение, – заметил князь с легкой насмешкой.
Однако мадам Кризопрас немедленно вспыхнула.