Тихий уголок

Она говорит:
– Если вы не включили меня в ваш «список Гамлета», то зря. Я-то включила вас в свой, можете не сомневаться.
21
Под набухшим серым небом два седана мчались на восток по дороге местного значения, в те края, где дома и жители встречались редко. Закладывая крутые виражи, автомобили пронеслись по частной подъездной дороге и резко затормозили перед воротами в стиле ранчо, изготовленными из трехдюймовых труб. Из первой машины вышли Силверман, Хэрроу и Рамос, оставив за рулем водителя, агента из Сакраменто. Во втором седане ехали еще три агента, тоже из отделения в Сакраменто.
  
Вдали, на территории ранчо, выше по склону, стоял большой дом в сверхсовременном стиле, с обзорными террасами, парившими над долиной, – фантастический стеклянный корабль, занесенный сюда наводнением. На корабль, казалось, стремительно надвигался грозовой фронт. У ворот стоял скромный викторианский особняк.
Силверман не успел нажать кнопку вызова, как дверь особняка за воротами распахнулась и на крыльцо вышли два человека. Они выглядели почти как близнецы: высокие, крепкие, чисто выбритые, бесстрастный, внимательный взгляд добермана, обученного защищать и обороняться, – вроде тех плохих парней, наемников, что окружают некоторых звезд шоу-бизнеса, слетевших с катушек от внезапного потока денег и славы. Один подошел к воротам, второй остался на крыльце.
Силверман помахал удостоверением ФБР:
– Нам нужно немедленно увидеть доктора Шеннека.
– Вас нет в пропускном списке.
– Вы кто? – спросил Хэрроу.
– Охрана, – ответил мужчина, не называя своего имени.
Он смотрел прямо, даже вызывающе, но ни во взгляде, ни на лице не отражалось ни малейших эмоций, никаких подозрений, которых требовала его профессия, никакой врожденной враждебности, порой заставляющей людей браться за работу, связанную с насилием.
– Позвоните вашему боссу, – сказал Хэрроу. – Нам нужно немедленно его увидеть. Это вопрос жизни и смерти. Его жизни и смерти.
Откуда-то изнутри дома донесся звук работающего двигателя. Оба охранника – тот, что разговаривал с Силверманом, и тот, что стоял на крыльце, – повернули голову. Удар грома и прокатившееся по равнине эхо перекрыли звук, но, когда они смолкли, снова послышалось урчание невидимого двигателя.
Внимание Силвермана привлекли не только габариты и манеры охранников, но и еще одно их свойство, не поддающееся определению. Устрашающая внешность и откровенные манеры казались маской, эти люди словно играли в охранников, но на самом деле не были ими.
Далекое рычание двигателя перешло в рокот, и из открытой двери на крыльцо вышел третий человек, похожий на двух первых. Он посмотрел наверх, в сторону главного дома, потом на Хэрроу, потом на Силвермана; в его манерах было что-то механическое.
И вдруг Силверман догадался, что маска каждого из охранников была не столько прикрытием, сколько обманкой, что за ней прятался не человек, а пустота. Он знал это, потому что видел в них себя, таким, каким он был несколько раз в этот странный день: когда проснулся в отеле, не понимая, кто он такой; когда нашел второй пистолет – «Кимбер-Раптор II» – в прикроватной тумбочке; когда в ожидании приезда Джона Хэрроу страдал от тошноты и смятения у дверей отеля; когда внутренний голос назвал Джейн матерью лжи, когда самолет взлетел в аэропорту Ван-Найса и гравитация словно перестала действовать на него. В этот день он временами чувствовал себя потерянным, и эти охранники выглядели так, как он себя чувствовал, – потерянными, притом что выражение лица говорило о добросовестной озабоченности и профессионализме. Он вспомнил о пятнышке от укола на сгибе руки, который он принял за укус насекомого, о Рэндольфе Коле, говорившем голосом Бута Хендриксона, о том, что он дважды забывал позвонить Ришоне, чье сердце билось в унисон с его собственным. Прозрение открыло ему невозможную, но не подлежащую сомнению истину: все три охранника – полые люди, пустышки, форма без содержания, тень без цвета, и он сам теперь чем-то похож на них. Если его можно опустошить, если он может стать тем, кем не был прежде, значит может случиться все, что угодно. Да что там говорить, невозможное происходит здесь, прямо сейчас, и будет происходить дальше. Поняв, какой ужас надвигается на них, он отступил от ограды и от охранников.
– Что-то случилось? – спросил Рамос.
– Натан? – позвал Джон Хэрроу.
Силверман попятился прочь, к седану, и в этот момент рев двигателя близ дома прекратился из-за сильнейшего удара – раздался не похожий ни на что другое звон осколков огромных стекол.
Когда за тучами сверкнула молния, словно там проплыло, сияя огнями, огромное судно, Джон Хэрроу подошел к невысокой калитке, перепрыгнул через нее и крикнул ближайшему охраннику, чтобы тот пропустил машины. Но когда вслед за молнией загрохотал гром, а Хэрроу помчался к главному дому, двое охранников на крыльце достали из-под курток пистолеты и выстрелили ему в спину.
22
Джейн услышала стук собственного сердца и проигнорировала его, почувствовала кисловатый вкус страха и проглотила его; вероятно, они с Дугалом пытались бежать от прошлого, а может быть, искупить его.
Хрустели осколки стеклянной стены, трещали деревянные щепки под ногами. Испуганный Шеннек под дулом пистолета еле плелся сначала к лестнице, потом на второй этаж, дрожа, как жук-навозник без экзоскелета. Собравшись изменить мир и править в нем путем массовых убийств и порабощения людей, он, казалось, вел себя смело, когда, рискуя собственной шкурой, преступал закон, попирал сложившееся за две тысячи лет всеобщее убеждение в ценности каждой человеческой жизни. Но то, что прежде можно было принять за храбрость, на поверку оказалось отсутствием здравого смысла и избыточным самомнением, слишком сильной верой в свой гений и свое превосходство над другими – не храбрость, а безрассудство заурядного нарцисса, неспособного даже вообразить, что его может ждать поражение. Вторжение в его дом и близость пистолетного ствола – этого оказалось достаточно, чтобы превратить его из царя зверей в заурядную дрожащую мышь.
А вот Инга Шеннек, ступая по стеклу и поднимаясь по лестнице, ничуть не думала о выстреле в спину, – похоже, такой поворот событий ничуть не испугал ее, а неудача лишь укрепила веру в себя.
– Вы не знаете, с кем имеете дело, какой ад обрушится на вас. Еще шаг, и вы кончите жизнь в подвале, крича от боли, когда от вас будут отрезать по кусочку. Это глупость, это идиотизм, вы за это заплатите, вы будете умолять о смерти. История сомнет вас в лепешку, вы, куски дерьма. Мы – это будущее, мы перепишем историю, а вы… от вас ничего не останется, вы оба – бесполезный человеческий шлак.
На втором этаже Дугал оттащил от стены шкаф, закрыв путь к лестнице, и расположился за ним. Рейшоу, по идее, должны были уже появиться.
Не сводя пистолета с Шеннеков, Джейн поднялась вместе с ними на второй этаж, в кабинет, где велела Бертольду сесть за стол и включить компьютер. Затем, указав на стул, она обратилась к Инге:
– Возьми его, иди в угол и сядь лицом к стене, спиной к комнате.
Рот женщины искривился в презрительной усмешке, полной неистовой ненависти, что входило в противоречие с ее ангельской внешностью, подчеркиваемой белыми одеяниями. Она ухватила стул за спинку – ее намерения были так же очевидны, как если бы она сообщила о них.
– Чтобы бросить стул, сначала нужно замахнуться, – предупредила ее Джейн, – и ты окажешься в аду, прежде чем он вылетит из твоей руки.
  
– Когда ты сдохнешь, я буду долго ссать на твой труп, – пообещала Инга.
Джейн посмотрела на нее с презрительным удивлением:
– Какой грязный ротик. Иди в угол, злая Барби.
Инга села на стул спиной к комнате, и в этот момент снова раздался удар грома, а издалека, сквозь накатывающийся грохот грозы, донесся треск выстрелов. Стреляли рейншоу – но в кого?
23