Развод. 10 шагов к счастью (СИ)
Вот только я никогда не была смелой или инициативной. Все серьезные решения принимал муж, а я постоянно сомневалась – бросить преподавание, чтобы заниматься детьми? Продать нашу первую, выстраданную ипотекой квартиру, чтобы купить дом? Да что там дом – куда поехать в отпуск, какой фильм посмотреть и даже во сколько лечь спать – вся наша совместная жизнь выстроена им. Я – сова, ощущающая прилив сил под вечер, привыкла ложиться в одиннадцать – ведь мужу, кормильцу и опоре семьи, вставать рано – на верфи надо быть уже к восьми. И теперь, как в том анекдоте – я не сова и не жаворонок, а какая-то ненормальная птичка, совершенно не понимающая кто, она такая.
Внезапная зыбкость привычного мира вызывает приступ тошноты. Мне больно от увиденного, но что делать дальше и как поступить, я не знаю. Потому что… Потому что боюсь резких движений -словно замерла над пропастью и любой шаг, может оказаться последним. Сапер ошибается лишь однажды, а я – в какой момент я сделала ту ошибку, что мужу стало мало меня одной? В чем-то Богдан Оболенский прав – в отношениях всегда двое участников, и если один оступился, то где был второй, чтобы вовремя подать ему руку? Быть может, сцена в кабинете мужа – не финальная точка, а крик о помощи? Знак, что я должна измениться?
Не спешу домой, хотя на сегодня больше встреч не назначено. Ученики разошлись, только в кабинете музыки занимается хор, а в спортивном зале тренируется волейбольная команда. Дождь кончился, и небо слегка прояснилось, давая надежду на завтрашний ясный день. Вместо того чтобы вызвать такси или пойти на автобусную остановку, сворачиваю в школьный двор, сажусь на холодную лавочку, скрытую от глаз кустами сирени и раскидистой черемухой, где уже проклевываются липкие молодые листочки.
— Ольга Алексеевна, вы сегодня задержались, — хриплый низкий голос за спиной заставляет вздрогнуть от неожиданности – Михалыч, начальник по ОХЧ, в просторечии -завхоз, стоит по стойке смирно, как на плацу, и дымит зажатой в зубах сигаретой. Выправка бывшего военного выдает его прошлое с потрохами – майор, десантник, участник боевых действий, уже на пенсии, разведен, есть взрослый сын. Детали из личного дела сами собой всплывают в мозгу. Михалыч – местный «краш», как принято сейчас говорить у молодежи. С ним откровенно заигрывает половина незамужнего женского коллектива. Людмила из столовой в открытую подкармливает, а Люська-вахтерша постоянно трется у его кабинета – то разводя суету из-за выдуманной проблемы с электрикой, то вымогая новую униформу и средства уборки. Высокий, широкоплечий, в молодости он, наверно, не знал отбоя от девиц. Да и сейчас некоторые старшеклассницы строят глазки благородно поседевшему «sugar daddy».
Ему хватает одного взгляда на меня, чтобы оценить ситуацию и сделать вывод.
— Будете? — протягивает пачку. Я молча беру сигарету. Первую за двадцать пять лет. Бросила, когда начали встречаться с Володей – он терпеть не мог запах табака и постоянно говорил «целовать курящую девушку, все равно что облизывать пепельницу». Но сегодня целоваться я точно не планирую. Михалыч щелкает зажигалкой. Дым обжигает легкие, но эта боль – лучше заполняющей пустоты.
— Здесь нельзя курить, — сообщаю закашливаясь.
Михалыч выпускает кольцо дыма:
— Завтра выпишу вам штраф.
Мы молчим. Где-то вдали лает собака.
— Вы бледная, как салага-первогодка после марш-броска, — он не поворачивает головы, но фиксирует боковым зрением, как мелко дрожат мои руки, сжимающие телефон с неотвеченным от мужа.
— Почти сорвалась на ребенка, — выдаю самое близкое к истине. Недавнюю беседу с Богданом сложно назвать профессиональной.
— Возраст подопечного?
— Пятнадцать.
— Хулиган?
— Да, но это защитная реакция, — внезапно встаю на сторону проблемного ученика и заслуживаю прямой оценивающий взгляд бывшего военного.
- Не всем надо искать оправдание, Ольга Алексеевна. Основа может быть изначально гнилой. На такой, сколько не строй, не укрепляй – однажды рухнет красивый фасад.
— Его мать — Ангелина Оболенская, — вырывается само. Видно, мозг напрямую ассоциирует любовницу мужа с фразой про гнилое нутро.
Михалыч медленно выдыхает дым, не торопясь комментировать:
- Дело не в ребенка, так?
Я кидаю окурок под ноги и растираю его мыском туфли:
— Черт, как же это противно. Как я раньше курила?
Михалыч стряхивает пепел в ближайшую лужу:
— Привычка. Как и все в жизни.
Его взгляд скользит по мне, сканируя каждую деталь. Наверно так же он перед смотром оценивал готовность новобранцев. Непроизвольно расправляю плечи и вздергиваю подбородок – остатки гордости требуют посмотреть в глаза и пройти оценку. Мужские губы изгибаются короткой улыбкой, а лицо на мгновение утрачивает каменную резкость черт, становясь мягким и как будто заботливым. Неравнодушным.
— Я в Чечне видел, как люди на мину наступают. Сначала не понимают — просто ногу отрывает. А потом смотрят вниз и...
— Вы сравниваете измену с войной? — перебиваю, одновременно выдавая тайну и признавая поражение перед судьбой.
Михалыч пожимает плечами:
— Разница только в скорости. И за душу инвалидность не дают. Боль — она везде боль. Моя жена ушла к полковнику. Военный городок за Уралом, я только капитана получил, а сыну девять лет. Мои рога на целый год стали главной темой разговоров.
- А сын как?
- Вырос. МАИ* (Московский авиационный институт) закончил. В Звездном сейчас, — Михалыч так плотно сжимает губы, что сигарета чудом не ломается пополам. А и без того идеальная, выдрессированная годами службы осанка, выправляется так, точно вместо позвоночника забили стальной шест.
- Вольно, — невольно улыбаюсь, профессионально ловя взгляд, как на сессии с учеником, чтобы добиться зрительного контакта и доверия. Мужчина кратко усмехается в ответ, переступая с ноги на ногу:
- Привычка.
- Так что с сыном, тоже служит?
- Работает. Он гражданский. Наелся армейской жизнью, пока мотался со мной по казармам.
- С вами остался? Как он воспринял развод? – думаю о своих девочках. Им уже давно не девять лет, но если мы с Володей разойдемся это окажется крушением не только моего мира.
Лицо мужчины становится каменным.
— Считает, что я сам виноват. Надо было чаще дома бывать.
В его голосе — знакомая нота. Точно такая же, что звучала сегодня у Богдана.
— Логично, — киваю я. — Дети всегда находят виноватого. Особенно когда им объясняют, кого надо ненавидеть.
Михалыч резко поворачивается ко мне:
— Вы что, эту стерву оправдываете?
А я не сразу соображаю, что он не про Ангелину, а про свою жену.
- Ей щелевой зуд оказался важнее собственного ребенка. До Женьки, хоть он и мелкий был, быстро дошло. За пятнадцать суток – пока я на гауптвахте сидел.
Удивленно выгибаю бровь, но мужчина не дожидается вопроса поясняя:
- Харю начистил полковнику, любителю чужих жен. Отметил окончание брака, а заодно и военной карьеры. С тех пор все задрищенские жопы страны мои были, майора перед отставкой только получил.
Михалыч внезапно замолкает почти смущенно, вновь выпрямляется по стойке смирно и глядя прямо перед собой, а не на меня, выдает:
- Прошу простить за жаргон, давно не вел долгих бесед с дамой!
- Скажете тоже, дама, — на сей раз улыбаюсь искренне и не менее смущенно. – Дамы остались в прошлом веке, там, где балы, кринолины и дуэли. А я – обычная.
- Нет, — мужской голос уверен, а глаза смотрят в мои не мигая. – В вас есть настоящее, женское начало, ради которого хоть на край света, хоть стреляться.
- Хоть морду бить и на гауптвахте сидеть, — шучу, чтобы сгладить неловкость от неожиданного комплимента.
- Так точно, — без тени улыбки подтверждает Михалыч. – Но тогда я просто мстил за честь, а за вас надо сражаться.
Чувствую, что краснею, но дыра в душе становится как будто меньше.
- Не хотели ее вернуть, простить? – спрашиваю, потому что не вижу для себя единственно верного решения. Я не могу просто уйти от мужа, но не могу взять и простить. Не смогу забыть, как он целовал другую, и делать вид, что ничего не случилось. Потому что двадцать четыре года — это не просто цифры. Это тысячи завтраков, ужинов, смешных случайных фраз, которые никто, кроме нас, не поймет. Это его руки, обнимающие меня в темноте, когда снится кошмар. Это его голос, читающий вслух сказки нашим девочкам, пока я засыпаю рядом, уставшая после бессонных ночей с младенцами. Это — моя жизнь. И я не знаю, как ее переписать. А статный, прямолинейный и немного грубый мужчина рядом много лет назад пережил такой же травмирующий опыт.