Шенна

ШИЛА: И конечно, наверняка это было неправдой, Кать.
КАТЬ: Наверняка. Но что же с этим поделать?
ШИЛА: Думаю, людям надо было смотреть лучше и не делать того, что неправильно и нечестно.
КАТЬ: Ты права, Шила. Надо было. Но что поделать, если многих даже вешали без суда и никто не мог им помочь.
ГОБНАТЬ: Я слыхала, что одного человека повесили вот так по ошибке рядом с Ратмором, когда Белые Ребята[18] напали на карету и убили мужчину, что был при ней охранником.
  
НОРА: Что за нужда им приспела его убивать, Гобнать?
ГОБНАТЬ: А они как раз подумали, что у того человека бумага, а в ней имя каждого, кто стоял во главе Белых Ребят. И когда карета прикатит в Трали, то пошлют солдат и каждого, чье имя есть в той бумаге, арестуют и повесят. Так вот они задумали напасть на карету и отобрать бумагу любой ценой. Когда бумагу потребовали, тот, что был охранником, не придумал ничего лучше, как стрелять в них. А у тех было огневое оружие, точно так же, как и у него, и они тоже стали стрелять, и он упал мертвым на дороге[19]. Утром следующего дня проходил по дороге бедный старик, кто пас скотину в тамошних местах, и, завидев мертвеца, с ужасом в глазах остановился поглядеть на него. В это самое время подошли солдаты, бедного старика схватили и тотчас же сладили виселицу, чтоб его повесить.
ШИЛА: А зачем же его вешать без причины?
ГОБНАТЬ: Уж поверь мне, Шила, этим все равно, была там причина или не было. Простой бедный старик он был, без всякого греха. Попросил привести к нему священника, ему и привели. А когда он исповедался, а те схватили его, чтобы повесить, он едва с ног не валился от ужаса. Ни стоять не мог, ни идти. Тогда священник заговорил с ним и сказал: «Незачем тебе так страшиться, – сказал он. – Не успеет душа твоя расстаться с телом на этой виселице, как тотчас же вкусишь ты сладости рая». – «Это ты мне точно говоришь?» – спросил бедный старик. «Точно, без всякого сомнения, – ответил священник. – Иисус Христос и мать его Мария там тебя ожидают». Тут же вернулись к старику силы и бодрость духа. «Отойдите от меня», – сказал он им. Поднялся по лестнице без всякой помощи, и так его и повесили. А было ему восемьдесят лет.
КАТЬ: Какой прекрасный поступок! Если б я их нашла, я б их всех повесила, как бешеных собак. Позорные трусы! Бедный старик. А они, верно, знали, что он не был и не мог быть виноватым. Разве не должны они были устыдиться?
ГОБНАТЬ: Устыдиться! Откуда им знать про стыд? В то время они только и делали, что стреляли да вешали людей повсюду. Поедет такой из Макрума в Горт-на-Лике[20] поутру в воскресенье верхом на лошади, с винтовкой наготове, а как увидит за кустом беднягу на коленях, что читает Розарий Богородице, так всадит в него пулю[21].
КАТЬ: Вот уж, Гобнать, твоя правда, так и случалось. Была я раз в Макруме вместе с Нель, и она показала мне такого. И, честное слово, как я его увидала, так у меня кровь и застыла. Был он здоровый, сильный и шел по улице так нахально, будто никогда не случалось ему совершать подобных дел. Я не удержалась и уставилась прямо на его правую руку. Он заметил, что я на эту руку смотрю, и аж посинел, негодяй. До смерти захотела я тогда спрятаться куда-нибудь, точно тебе говорю.
ШИЛА: А кто же он такой, Кать?
КАТЬ: Это старый мерзавец Доктор Де Фит.
ШИЛА: А что же его самого не повесили?
ГОБНАТЬ: Вот именно! Почему же его не повесили! Почему не повесили Мляхланя О Дуганя? Не повесили. А вот Мак Карти повесили, когда О Дугань обвинил их в том, что совершил он сам.
КАТЬ: А разве не Кормак Мак Карти застрелил Боба Хатчинсона[22], Гобнать?
ГОБНАТЬ: Ну да, он самый. Когда Мляхлань О Дугань встал за ним, приставил дуло пистолета к его спине, да и говорит: «Стреляй его, Кормак, – говорит, – не то я тебя стрельну!» И вот те крест, не было там никого из Мак Карти, кроме Кормака, – ни Келлахана не было, ни Тайга не было вовсе, – а повесили всех троих. И уж будь спокойна, Шила, Мляхланя не повесили.
ШИЛА: Ну да, в самом деле, послушать тебя, Гобнать, так виновных все больше отпускают на свободу, а честных людей вешают. Повесили старика рядом с Ратмором, а вот тех, кто его повесил, не повесили. Повесили всех Карти и не повесили Мляхланя О Дуганя. И Доктора Де Фита не повесили.
ГОБНАТЬ: А ты слыхала когда-нибудь, Шила, что сказал старый Шон Ледар работнику? «Я человек честный», – говорит работник. «Честный человек, – говорит Джон. – Ну-ка пошел вон от меня, честный человек, – говорит. – Честный человек на меня работать не будет ни при каких условиях».
ПЕГЬ: Погоди покуда, Гобнать.
– Крепко она его держит, – сказал священник. – Экая жалость.
– Что нам остается, – сказал Шон, – кроме как отложить это обещание в сторонку? Шенна не обязан его выполнять – и никто из живых людей на его месте не был бы обязан. Подобное обещание недействительно.
– Конечно, все это, в общем, правда, – начал священник. – Но как же его отложить? Вот он, вопрос. Какой нам сделать первый ход?
– Вот какой первый ход я бы сделал, – проговорил Шон, – я пошел бы прямиком к дому Диармада Седого, изложил бы все как есть и ему, и Сайв, да сказал бы им прямо, что такое обещание силы не имеет и без толку им считать, будто они способны заставить человека его выполнить.
– Если ты так поступишь, – сказал священник, – надо думать, у Сайв первый ход будет такой – спросить тебя коротко и ясно, кто тебе велел пойти и говорить с ней и уж не Шенна ли послал тебя к ней с таким сообщением, а ежели так, то такой тебе будет ее совет: идти домой, заниматься своими делами и оставить Шенну заниматься своими.
– Коли так, святой отец, – ответил Шон, – что ты скажешь, если я сперва пойду и потолкую с самим Шенной?
– А что ты ему скажешь? – спросил священник.
– Я скажу ему, что жаль упускать свою жизнь из-за бессмысленного обещания – при том, что он не связан перед Богом зароком его выполнять.
– Не стану приводить тебе никаких догадок, – сказал священник, – что́ за ответ ты от него получишь. Человек он слишком глубокий и загадочный. Неважно, сколь настойчиво станешь ты гадать, как Шенна мог бы ответить: еще до того, как слова прозвучат, они уж будут в семи милях от твоих догадок. Но обещать я тебе могу одно: он скажет нечто такое, чего ты не ожидаешь и что тебя точно собьет с толку.
– Я уж и понятия не имею, святой отец, – сказал Шон, – как мне лучше поступить.
– А открыла ли тебе Майре, что сказал ей Шенна в тот день, когда пришел к вам?
– Не открыла, отче, да я и не спрашивал.
– Возможно, – сказал священник, – если бы ты знал, что́ он сказал ей тогда, для тебя это прояснило бы его разум и направило бы тебя на верный путь еще прежде, чем ты пошел бы с ним толковать.
– Ну, хорошо, святой отец, – сказал Шон. – Расспрошу ее об этом, как приду домой, хоть мне и вовсе не по нраву с ней о таком говорить, потому как боюсь я, что это ее огорчит, и тогда, кто знает, не вернется ли к ней душевный недуг.
– Тебе всего-то и нужно, – сказал священник, – что затронуть сей предмет невзначай и со всей осторожностью.
 Глава пятнадцатая 
Шон Левша пошел домой и, как только улучил возможность, завел разговор.
– Удивительно, Майре, – сказал он, – сколько добра видит от Шенны наша округа. Уж и не знаю, как у него деньги держатся. Такое мое мнение, что нет в приходе бедняка, который не получил бы от него хоть что-то, а если такие и есть, то их совсем мало.
– Нет, отец, таких и правда нету, – согласилась с ним Майре. – Спроси хоть в семи окрестных приходах. Я порой и сама до глубины души удивляюсь, когда слышу, как люди говорят: «Как же это он давным-давно не разорился?» И ведь он не шиллинги или фунты раздает, а десятки и сотни фунтов.
  
– Да и я частенько размышляю, – сказал Шон, – какое диво, что он вот эдак расстается с деньгами. Как же это так у человека получается приносить людям пользу, раздавать милостыню и творить благодеяния без всякого ущерба для себя? Многие говорят, что он слегка повредился рассудком.