Шенна

– Позор всем вам, – сказал он. – Вон там несчастный, у которого голова раскалывается от боли, и никто из вас о нем не печется.
ШИЛА: Про кого это он, Пегь?
ПЕГЬ: Ни про кого, Шила. Бедняга просто бредил.
КАТЬ: Наверно, это у него у самого голова болела.
ПЕГЬ: У него самого, не иначе.
КАТЬ: Вот вам слово, когда-то давно я видела, как с нашим Шемасом было точно так же, когда у него болел палец. Левый большой палец, большой палец левой руки у него болел. И от этой боли начались у него бредни, и он звал мою мать и Нель и просил их присмотреть за тем мальчонкой в углу, у которого очень болит большой палец.
  
НОРА: И что же дальше, Пегь?
ПЕГЬ: Они просидели там еще порядком времени и слушали Диармада, но так и не смогли добиться от него хоть какой-то осмысленной речи.
– Что ты о нем думаешь, Майре? – спросил Шенна сиделку.
– Вряд ли ему что-то угрожает, – ответила та. – Для болезни хороший знак, когда бред такой бойкий. Я не замечаю у него никакого омертвения. Пить ему хочется, но жажда не слишком велика, и я даю ему доброй пахты.
Они вышли из комнаты.
– Есть ли хоть какие-то вести от Сайв? – спросил Шенна. – Или, может, кто-нибудь знает, в какую сторону она подалась?
– Здесь никто не видел, как она уходила, кроме Пайлш, – сказала сиделка. – На другой день после ярмарки Пайлш выбралась на улицу до зари. Из-за этих мошенников и хлопот, что они всем доставили, у бедной женщины выдалась бессонная ночь. Она сидела у дверей своей хижины в предрассветных сумерках. И увидала Пайлш, как из этого дома выходит женщина. Шла она, нахохлившись, и на голове у нее был капюшон. Направилась прямо к хижине и не ожидала, что Пайлш будет сидеть там в такую рань. Женщина та даже не заметила Пайлш, покуда не столкнулись они. Посмотрели друг на дружку и обе не промолвили ни слова. Пайлш редко рот открывает, только если кто-нибудь сам заговорит с нею, да и тогда не слишком торопится с ответом. Сайв прошла по дороге на северо-запад, ускоряя шаг. Это дорога к большому городу. С тех пор ее не видали ни живой, ни мертвой, и я не слыхала, чтоб кто-нибудь видел ее в то утро, кроме Пайлш.
– Что же ты с ней не поговорила, Пайлш? – спросил Кормак.
– Вот уж не знаю я, – ответила та не торопясь.
– Верно и крепко, как наконечник на палке хромого, – сказал Кормак, – что она ушла за Шиги, только не из любви к нему и не из-за его богатства тоже. Много хитрых уловок провернул он за свою жизнь, но даю вам честное слово и свою руку на отсечение, что самой хитрой и подлой проделкой для него самого окажется то, что он провернул с Сайв в день ярмарки. Если она отправилась за ним, а так оно и есть, – то укройся он от нее хоть в буровой скважине, ему и это не поможет. Сайв его настигнет и сладит ему узкий галстук, а это так же верно, как то, что у него есть шея. Пусть мне отрежут ухо, если не сладит. Думаю, если б он только знал, что она за человек, он бы ее обходил стороной. А теперь уж поздно.
– Послушай, Кормак, послушай меня! – сказала сиделка. – Не выставляй сам себя на посмешище. Чем заняться Сайв в большом городе? Что ей там делать? Кого она там знает? Как она разведает в этом городе хоть что-нибудь, если в жизни не была к нему ближе ста миль? И уж наверно, этому молодцу в любом уголке большого города знакомы даже крысиные норы. Поверь мне, если уж она пошла за ним вдогонку, очень скоро или сам он, или кто-нибудь из его людей ее прикончит… Если, конечно, она отправилась туда. Разумеется, может быть, что и не туда, и в этом нет ничего удивительного.
– Погоди-ка, – сказал Кормак. – Никакой другой замысел не вытащил бы ее из дома, кроме как изловить Шиги и предать его в руки закона. Навряд ли отыщется в памяти людской столь же отвратительный, низкий и неправедный поступок, как тот, что совершил он по отношению к ней и ее отцу. Она скорее дала бы изрубить себя на кусочки, чем позволила бы ему уйти безнаказанным, и поди упрекни ее в этом.
– Так что же, друг сердечный, если ты в душе так уверился, что она ушла из дома именно с таким замыслом, чего же ты сразу не вскочил и не бросился за нею?
– Еще вскочу, не изволь беспокоиться, – ответил Кормак. – Мне всего-то и нужно было узнать, куда она отправилась. Я надеюсь, ты останешься здесь, пока этот человек не придет в себя или, по крайней мере, ничто ему не будет угрожать.
– Останусь, – сказала сиделка. – Священник велел мне оставаться.
– И вот что, Шенна, – сказал Кормак, – если тебя ничто не задерживает, не хочешь ли ты составить мне компанию?
– Нет в этом нужды, – ответил Шенна. – Вашей компании вам вполне хватит.
– Я знаю, – сказал Кормак, – что люди короля хотели бы свести с тобой знакомство, и, может, там ты сможешь найти более полезное для жизни занятие, чем сапожное ремесло.
– Да мне и сапожного ремесла хватит еще на какое-то время, – ответил Шенна.
– Что ж, ладно. Да пошлет вам всем Господь хороший день, – сказал Кормак. – А мне теперь снова придется отправляться в путь – да так скоро, что не стоит даже и пыль дорожную с башмаков вытирать. Как жаль, что нельзя мне связать все негодяйское ворье в Ирландии одной веревкой, да и повесить на одной виселице. То-то бы я их прижал! Тогда бы вышло нам облегчение на какое-то время.
– Большой бы у тебя вышел сноп, – сказала сиделка.
ШИЛА: Божечки, Пегь! И он даже не вспомнил про взятку?
ПЕГЬ: Про какую взятку, Шила, милушка?
ШИЛА: Про ту взятку, что он согласился принять, когда шел выселять вдову из дома, а у той не было денег за аренду, покуда Шенна за нее не заплатил.
ПЕГЬ: Вот уж не знаю, Шила. У людей частенько бывает плохая память на то, чего они не хотят вспоминать.
ШИЛА: Ему бы следовало стыдиться.
ПЕГЬ: У кого нет стыда, тому легче всего поступать по-своему.
ШИЛА: Небось так. Но мне их хвалить не за что – таких людей без стыда. Лучше б ему помолчать и не зарекаться от мошенничества, как белому коту от сметаны.
ГОБНАТЬ: Это похоже на случай с человеком из Килларни, который собрался лезть в драку. Был у него большой толстый нос, точно как у Кормака. Люди дали ему прозвище «Набалдашник» из-за этого носа. И вот кликнул его отец, как только тот ввязался в драку: «Доналл, сынок! – крикнул он. – Давай, поторопись, да обзови кого-нибудь Набалдашником, покуда тебя не назвали!» Вот и с Кормаком то же самое. Он подумал, что нет лучше способа избежать прозвания мошенника, чем назвать мошенником кого-нибудь другого.
ШИЛА: Верно, Пегь, а ведь его это не спасет. Разве нельзя будет его так обозвать, даже если он сам никого так не обзывал?
ПЕГЬ: Пожалуй, ему очень важно было выступить первым. Оставить за собой первый выстрел и не провалиться в первую яму. А людям нечего и сказать тогда, кроме того, что сам он такого прозвища не боится, потому как бойся он его – не смел бы упоминать.
КАТЬ: Это похоже на то, как малыш Доннха украл ножик Шемаса. Никто не искал пропажи усердней его самого, а ножик-то у него в кармане лежал, у поганца!
ШИЛА: А как же его нашли, Кать?
КАТЬ: Это я заметила его в кармане. Карман у него оттопыривался на куртке, словно мешочек с червяками. Хлопнула я по карману – а там ножик.
ШИЛА: Бедняжка! То-то ты его напугала.
КАТЬ: И не говори! Он весь переменился в лице и заплакал.
ШИЛА: А его выгнали?
КАТЬ: Нет. Нель его защищала. Она сказала, верно, кто-то подложил нож ему в карман без его ведома, а отец сказал, что она права.
ГОБНАТЬ: Он думал, что если будет изображать, как усердно ищет, не стоит опасаться, что его самого будут подозревать. Ну да, вот так здорово!
ПЕГЬ: Да что ты, он же всего лишь ребенок, Гобнать! У него еще и ума-то не было. Да и ножик, пожалуй, ничего не стоил.
  
КАТЬ: Верно, не стоил. И Шемас тогда просто подарил ему этот ножик. А я чуть было не взбесилась. По мне, так лучше было его в огонь бросить, чем отдать Доннхе после того, как он пошел на такой обман. Ножик-то, может, ничего не стоил, но если бы у него дело выгорело, то подозрение пало бы на кого-то другого. Вот и гляди, как славно ему бы все удалось.