Баллада о зверях и братьях (ЛП)
— Для наследницы Мидори ты совсем не выглядишь соответствующе.
Я резко оборачиваюсь, ожидая увидеть призрачное лицо Веспер, но с облегчением вздыхаю, когда вижу Сорайю, стоящую в проходе беседки, со скрещёнными на груди руками и озорным блеском в глазах.
— Я тебя напугала? — её игривый голос немного успокаивает мои нервы, и я усмехаюсь.
— Пожалуй, у вас самый тихий шаг, ваше величество.
Она отмахивается, подходя ближе:
— О, прошу тебя, не используй титулы, дорогая. Я никогда их не любила. Просто Сорайя. Не больше и не меньше.
Она опирается предплечьями на деревянные перила рядом со мной:
— Слышала, ты была в Драакстене.
— Была, и это одно из самых величественных мест, что я когда-либо видела, — несмотря на то что я всё ещё чувствую себя скованно наедине с ней, я облокачиваюсь на перила, пытаясь расслабиться. — Жаль только, что драконы исчезли. Я читала о них лишь в книгах, но всегда мечтала, чтобы они были реальными.
— Когда я была моложе, я тоже хотела быть всадницей, — смеётся она. — Однажды я уговорила моего любимого кузена Брэма взять меня в полёт. Он был старше на несколько лет, но любил меня слишком сильно, чтобы отказать. Честно говоря, я бы всё равно не приняла «нет» в ответ. Так что, хотя по правилам простым смертным нельзя было кататься на драконах, Брэм посадил меня на свою красную драконицу Сагрид. Она была устрашающим существом с глазами цвета расплавленного золота и огненно-красной чешуёй, но стоило почесать её под подбородком и она таяла, словно щенок. Очень быстро в то утро я поняла, что у меня жуткий страх высоты, и, к сожалению, моя мечта стать всадницей умерла в тот же день. Вместо этого я сосредоточилась на том, чтобы стать самым могущественным повелителем огня своего времени — черта, которую я, как прекрасно осознаю, передала как минимум двум своим сыновьям.
— Что стало с Брэмом и Сагрид?
Лёгкая улыбка исчезает с её лица, и я понимаю, что она скажет, ещё до того, как её слова срываются с губ:
— Брэм и Сагрид пали в бою. Сорен говорил, что они сражались доблестно на протяжении всей Великой войны. Настолько доблестно, что стали для врагов приоритетной целью. К несчастью, демоны всё же нашли их уязвимое место.
— Мне так жаль, я должна была догадаться… — начинаю я, но неожиданно Сорайя хватает мою руку и сжимает её.
Её пронизывающие зелёные глаза встречаются с моими, и в них нет ни капли печали, когда она говорит:
— Нет нужды извиняться, Шэй.
На несколько секунд между нами возникает связь, которой я не чувствовала ни с кем раньше. Возможно, эти четыре слова — то, что я всегда хотела услышать от собственной матери, но так и не услышала. Вся тревога, что я испытывала перед встречей с матриархом Харландов, в этот момент исчезает.
— Забавно, — она похлопывает меня по руке, прежде чем отпустить её, — хотя прошло уже больше двадцати лет с тех пор, как Брэма не стало, но я до сих пор иногда жду, что он появится на семейных ужинах вроде сегодняшнего и сядет напротив меня за столом. Помню, как он каждый год пытался выдернуть как можно больше перьев из нелепой шляпы моей тёти. Брэм был бы отличным генералом драконов, он мог бы учить новое поколение. Но без драконов не было возможности передать эти знания.
Она срывает белую вербену из одного из подвесных кашпо, закрывает глаза, вдыхая сладкий аромат.
— Атлас хотел быть всадником, — неожиданно говорит она. — Ему было четыре, когда драконы покинули наши берега, чтобы участвовать в Великой войне. Я была уверена, что когда они вернутся, Атлас станет одним из них, когда подрастёт.
Вспоминая, что Атлас рассказывал мне о том, что драконы сами выбирают своих всадников, я спрашиваю:
— Огнедышащие выбирают всадников только из повелителей огня?
Она улыбается, и в её глазах загорается гордость от того, что я знаю легенды о драконах:
— Технически, это так, но я думаю, Атлас оказался бы для них достойным. Отсутствие у него огня не имело бы значения.
Мои брови поднимаются:
— То есть дракон выбирает не столько магию, сколько…
— Достоинство, — шепчет она с восторгом ребёнка. — Да, правда, они чувствуют твою магию, и, если она сильна, они жаждут заключить с ней союз. Но если они сочтут повелителя недостойным, дело вовсе не в отсутствии магии или её типе, а в сердце человека и его характере.
Я позволяю этой новой информации осесть в сознании, прежде чем задать следующий вопрос:
— Можно спросить кое о чём?
— Спрашивай.
— Ты расстроилась, что не смогла участвовать в Великой войне?
Она глубоко вдыхает, словно тщательно подбирая слова, — повадка, которую она явно передала Атласу.
— Когда началась Великая война, я была на позднем сроке беременности Никсом и не могла отправиться на фронт. Это было странно. Всю свою жизнь я тренировалась, чтобы защищать свою страну, а когда пришло время, меня оставили позади. Но я поняла, что меня оставили не потому, что я была недостойна. Меня оставили, потому что у меня было более важное задание, чем сражаться на войне. Мне предстояло защищать наш дом, если бы наши передовые линии пали. Я защищала своих сыновей. Утешала и скорбела вместе с моим народом, потерявшим своих близких. Следила за тем, чтобы наши дети продолжали ходить в Школу Магии и развивали свои способности на случай, если их позовут на поле боя. Я поддерживала жизнь в нашем городе, когда сама хотела лишь забраться в постель и не просыпаться. Я каждый день волновалась за Рэйфа и Сорена и ждала у причала корабль, что дважды в месяц привозил письма с именами павших. Я пролистывала десятки, сотни имён, только чтобы убедиться, что среди них нет Рэйфа и Сорена. Пока они сражались с нашими врагами, я не давала нашему народу пасть духом. Я сделала всё, чтобы, вернувшись домой, они нашли его таким, каким запомнили, а не призраком того, что было прежде.
У меня нет слов. Эта женщина гораздо сильнее, чем я думала. Конечно, её владение огнём поистине могущественно, и её трансцендентная форма — самая устрашающая из всех, что я слышала, но она несла на себе целую страну. Она просыпалась каждый день и ставила нужды своего народа и своих детей выше собственных страхов и неуверенности. Она руководила королевством в отсутствие брата и воспитывала семью вместо мужа. Она боролась за нормальность в эпоху хаоса. Неудивительно, что её народ так её почитает.
— Говори, что думаешь, Шэй, — её голос разрывает мои мысли. — Вижу, у тебя миллион вопросов в голове.
Это так похоже на Никса, что внезапно становится легче открыться ей.
— Ты меня пугаешь.
— Не совсем вопрос, — смеётся она. — Тебе нечего меня бояться, девочка. Я не причиню тебе вреда.
— Не хочу тебя обидеть, но я всегда была уверена в себе. Никто, даже ваш король, меня не пугает, но по какой-то причине, которую я сама не могу понять, ты — да.
Это, наверное, самое честное и уязвимое признание, которое я когда-либо делала кому-либо, и мне странным образом приятно произнести его вслух.
Она склоняет голову набок, на лице появляется любопытство:
— Ты уверена, что не знаешь почему?
По моему явно озадаченному взгляду она продолжает:
— Я не знаю тебя, но знаю Атласа, и он никогда не был тем, кто зацикливается на какой-то девушке, — мой желудок сжимается. — До сих пор.
Сердце начинает бешено колотиться в груди.
— Не смотри так удивлённо, дорогая. Я всю ночь наблюдала за вами. У меня нет ни малейших сомнений, что он испытывает к тебе чувства. Вот в чём я не уверена, так это в тебе.
Она выпрямляется, окидывает меня взглядом с головы до ног и говорит:
— Я слышала о тебе многое: наследница Мидори, обладаешь редкой магией Целестиалов, обручена с человеком, который вполне возможно освободит короля демонов, жаждущего покорить наш мир, и, ко всему прочему, ты даже не уверена, что твои родители — действительно твои родители.
— Похоже, ты не особо ко мне расположена.
— Как раз наоборот, — она улыбается, и в этой улыбке я узнаю̀ Атласа. — Думаю, если бы у нас было больше времени узнать друг друга, мы стали бы прекрасными подругами. Я хочу, чтобы мои сыновья нашли тех, кто даст им чувство безопасности, любви и покоя. Атлас — мой первенец. Он всегда будет занимать особое место в моём сердце.